Книга У нас будет ребёнок!, страница 77 – Дмитрий Емец, Ирина Щеглова, Алиса Лунина, и др.

— Как не знаешь?

— Так – не знаю! Просто ума не приложу, кто она такая.

— Что ж она, не подписалась?

— Подписалась. «Я» написала. Вот и понимай как хочешь это «я».

— Хм, а может, это кто-то над тобой решил подшутить? Может, какая-нибудь дама, оскорбленная твоим невниманием или тем, что ты разорвал с ней отношения, решила так отомстить?

— В чем же тут месть или шутка? Ежели бы она меня в чем укоряла или смешным выставляла – это одно. Или б по обществу разослала… А так… в письме одна лишь мерехлюндия да признания в том, что она испытывает ко мне разные любовнические чувствования. Нет, братец, это не шутка.

— А денег не просит?

— Нет, и денег не просит! Стало быть действительно понесла от меня ребенка. Эй, Тимофей!

В комнату вошел слуга.

— Тимофей, скажи-ка еще раз, что за посыльная баба принесла письмо. Да… И принеси-ка позавтракать.

— Докладаю: посыльная – старуха, а завтракать ничего нет.

— А семга малосольная? Вчера же, помню, была семга, много семги в прованском масле! – удивился поручик.

— А вчерась всю ее вы изволили съесть.

— Что, столько семги? Ну подай хоть чего-нибудь!

Тимофей подошел к комоду, извлек из стоявшего на нем сапога початую бутылку хересу и на удивленное восклицание Клещева, как это, дескать, херес оказался в сапоге, невозмутимо молвил:

— А коли б я его туда не сунул вчерась, то не было бы и хересу.

— Вот молодец! – похвалил его Ржевский. – Ну, давай ищи теперь сапог с закускою!

— Сапог с закускою?! – испугался Клещев. – Ты что же, закуски в сапогах держишь?

Ржевский успокоил товарища, пояснив, что это всего лишь что-то вроде каламбура: дескать, если херес оказался в одном сапоге, то закуска вся, стало быть, в другом.

— Я не понимаю таких каламбуров, – решительно запротестовал Клещев. – Пошли-ка лучше Тимофея ко мне – у меня там холодная телятина есть, мой Степан нарежет. Да хрену пусть, что ли, от меня прихватит, а то херес твой без закуски да хрену пить совершенно невозможно.

Настаивать на поисках «сапога с закусками» Ржевский не стал – велел денщику пойти к Клещеву.

Тяжело вздохнув, что означало «эва ты, барин, до чего докатился, чужой телятиной побираешься», Тимофей отправился исполнять приказание. Он отсутствовал не более пяти минут – Клещев снимал соседнюю квартиру, – однако, когда вернулся, застал господ уже выходящими на улицу. При этом и от Ржевского, и от Клещева, только что заявлявшего, что, дескать, совершенно невозможно пить херес без закуски и хрену, этим хересом и пахло.

— А телятину теперь куда? – спросил Тимофей.

— Сам и ешь, – приказал ему на ходу Ржевский.

Тут он вдруг остановился и, обернувшись, произнес:

— Да. Вот еще что, Тимофей… Хочу у тебя спросить… Когда это я говорил, что я не человек, а плющ? Ты, поди, что перепутал?

— И ничего я не спутал. Это вы в Твери говорили.

— Зачем же я плющом представлялся?

— Ну, правду сказать, выпимши были и даму хотели соблазнить. А чтоб она ничего не заподозрила, говорили ей, что вы всего-навсего плющ, а не человек, и потому обиды ей не сделаете. А сами все ближе, ближе… А дама та…

— Все, Тимофей, ясно. Можешь не продолжать.

— А дама та вам не очень-то верила, – тем не менее продолжал Тимофей. – Можно сказать, совсем не верила. Завизжать даже изволила…

Ржевский ничего уж более не стал говорить и поспешил за спускавшимся по лестнице Клещевым.