Книга Вечно ты, страница 46 – Мария Воронова

— Такие вещи распространены в тех обществах, где подавляется личность человека, – осторожно замечает Регина Владимировна, хотя понятно, что множественное число тут лишнее, – когда человек не имеет внутреннего стержня, его тянет опереться на жесткие костыли стереотипов. Незрелой личности трудно бывает принять свою многогранность, еще труднее меняться, гораздо проще идентифицировать себя с помощью жестких и незыблемых установок, что неминуемо ведет к оскудению картины мира.

Возразить тут нечего, я поднимаю бокал, и мы снова чокаемся.

— А сын ваш где?

— Служит на Дальнем Востоке.

— Тоже врач?

— Конечно. Причем с пеленок, – смеюсь я, – если бы вы знали, как он в первом классе умел глазные капли закапывать… реальный талант был. Потом-то на более серьезные вещи переключился. С пятнадцати лет ходил ассистировать отцу, первый аппендицит на втором курсе академии сделал. Его даже хотели на кафедре оставить, а он сказал «хочу как вы», жену под мышку и отчалил.

— И вы не пытались его остановить?

— С какой стати?

— Ну лучше же, наверное, когда дети рядом.

— Наверное. Но пусть пока поживут как хотят. Рано или поздно вернутся в Ленинград, может, я к тому времени еще и не помру.

Регина Владимировна, склонив голову набок, смотрит на меня как-то слишком уж оценивающе:

— Слушайте, Татьяна Ивановна, у вас такая здоровая психика, просто редкий случай в наше время.

— Вы мне льстите.

— Правда-правда! Вы, знаете что, берегите себя.

— Звучит как тост! – мы, смеясь, в очередной раз чокаемся.

Странно, я выпила в общей сложности грамм пятьдесят, но чувствую себя немножко пьяной. Может быть, потому, что впервые за долгое время кто-то достал ради меня красивую посуду, испек пирожки и накрошил салатик оливье, а теперь спрашивает меня о том, как я жила.

— Кстати, о здоровой психике, как там наш Корниенко? – спрашиваю я. – Панкреатит, надеюсь, все еще в стадии обострения?

— Ну разумеется.

— Надо завтра будет повторный осмотр записать и контрольные анализы назначить.

Регина Владимировна задумчиво водит пальцем по краешку бокала:

— Слушайте, может, его напоить тогда? А закусить дать салом с шоколадкой, вот анализы плохие и придут.

Отмахиваюсь:

— Даже не мечтайте! Здоровый организм, механизмы саморегуляции работают идеально. Не лучше ли выписать его от греха подальше на амбулаторное лечение?

Регина Владимировна хмурится:

— Этот номер не пройдет.

— Почему? Он же психпродукции ни разу не давал, не буянил, вполне себе кандидат на свободу.

Начальница молча показывает пальцем в потолок. Что ж, этот жест в расшифровке не нуждается: звонили «сверху» и приказали, чтобы Корниенко сидел в психушке до упора.

Тоже молча развожу руками, мол, ясно, ничего не поделаешь.

Регина Владимировна подливает нам вина, быстрым движением ловит сорвавшуюся с горлышка каплю, чтобы она не упала на скатерть:

— Когда-то пророк предупреждал, что наступят последние времена, когда девять больных придут к одному здоровому и скажут, ты болен, потому что ты не такой, как мы. Вот, Татьяна Ивановна, не хочу пугать, но, похоже, докатились мы до этой точки, – Регина Владимировна вдруг начинает сосредоточенно загибать пальцы, – ну да, точно, если всех нас посчитать, кто его в психушку законопатил вместе с ментами и бригадой скорой помощи, как раз и получится девять человек.