Книга Вечно ты, страница 31 – Мария Воронова

Меня передергивает от воспоминаний, полученных в юности, во время работы в травмпункте.

— Топор – оружие победы, – я крепко зажмуриваюсь и встряхиваю головой, чтобы прогнать жуткие картинки.

— Ну вот. Это ладно, мечи, топоры, копья, воинская доблесть, но, когда пушки изобрели, уже пора было остановиться. Оценить, так сказать, риски и подумать, что если от наших амбиций гибнут мирные жители, дети, разрушаются дома, то, наверное, мы делаем что-то не то. Но нет. Любое изобретение научной мысли первым делом проверяется на предмет, а нельзя ли из него сделать боевое оружие и накрошить побольше народу… Остановились только у самой последней черты, когда атомная бомба всю землю уничтожит, и то нет-нет, да и пытаемся через нее перепрыгнуть. Так что, Татьяна Ивановна, картина печальная. Тут у нас, конечно, сидят в основном больные, но на воле, хочу я вам сказать, психической нормой тоже слабо пахнет.

— С вами трудно спорить, – улыбаюсь я. – Но если так, то к Корниенко надо столько народу посадить, что у нас тут места не хватит.

— Ладно, Татьяна Ивановна, отставим абстракции в сторону и вернемся к нашим баранам. Если подумать, с чего это Корниенко вдруг попер поперек грядок? Пять лет все устраивало, и на тебе… В конце концов, существует такая вещь, как бред поступков, больному совсем не обязательно молоть чушь, чтобы проявить себя, достаточно делать неадекватные вещи.

На всякий случай киваю.

— Мы ведь, Татьяна Ивановна, незнакомы с текстом его выступления, очень может быть, что оно наполовину состоит из нелепых домыслов, наполовину из личных оскорблений и никак не скреплено логикой.

— Информация секретная, так что тут мы до бесконечности можем гадать.

— Соглашусь, тут у нас как раз тот случай, когда ложная предпосылка неочевидна, но сами подумайте, Татьяна Ивановна, психически здоровый человек, наверное, отдавал бы себе отчет в том, как будет воспринято его выступление, чем оно чревато, а главное, что не повлечет за собой никаких последствий, кроме негативных лично для него, и поэтому благополучно промолчал бы.

Мне хочется процитировать Горького: «безумству храбрых поем мы славу! Безумство храбрых – вот мудрость жизни!», но я молчу. Великий певец революции наверняка имел в виду что-то другое, и вообще вряд ли думал, что через семьдесят лет после Октября безумством будет открыто высказывать собственное мнение.

Черт возьми, да и мне ли судить? Кто рискует, тот и решает, но вообще грустно, что так мало остается пространства для маневра. Что там, где должна быть широкая дорога профессиональной компетентности, у нас лезвие бритвы, по которому еще попробуй пройди.

Регина Владимировна открывает форточку и машет рукой, разгоняя дым, с чем она уже опоздала. Я насквозь пропиталась, но это не страшно. Дома меня никто не ждет, не уткнется носом в макушку и не заметит, что волосы пропахли табаком… Сегодня, кстати, Регина Владимировна не спросила, как я себя чувствую. Считает, что времени прошло уже достаточно? Может, так, а вернее, ее гнетет чувство собственной неправоты, это я по себе знаю. Когда делаешь что-то под давлением, против своей воли, на остальное почти не остается сил, особенно если то, что ты делаешь, противоречит твоим принципам. Ты убеждаешь себя, что все правильно, что ты поступаешь так из высших соображений, ради близких или всего человечества, что иначе невозможно, но все равно такое решение дается мучительно и трудно, надолго оставляет в душе болезненную рану и мешает тебе жить полной жизнью.