Книга Вечно ты, страница 30 – Мария Воронова

Понимаю, почему Регина Владимировна недовольна собой. Формально никто не запрещал ей написать, что Корниенко психически здоров, и отпустить его восвояси. Его доставили сюда с милицией, как якобы буйного, а не привезли на стационарную экспертизу по приговору суда, где требуется комиссионное заключение троих специалистов. Приемный статус писал дежурный врач, но на следующее утро после обхода Регина имела полное право проделать с Корниенко то же самое, что профессор Титанушкин проделал с бухгалтером Берлагой и его приятелями-симулянтами, то есть выгнать из сумасшедшего дома как не нуждающегося в медицинской помощи. Психиатр ее уровня мог принять такое решение. Мог… Если, конечно, хотел раз и навсегда похоронить свою карьеру. Отпусти Регина Владимировна Корниенко, сразу бы ее сняли с должности начмеда и профессором кафедры психиатрии она мгновенно перестала бы быть. И не факт, что вообще получилось бы по специальности устроиться даже на самую рядовую должность. Пришлось бы на периферию ехать, а она уже не в том возрасте, когда это легко дается. Даже если человек одинок, все равно с годами прикипает к месту, к дому… Я и то скучаю по нашей глухомани. А если есть семья, то еще в сто раз хуже. Формально сын за отца не отвечает, а на практике если ты лишаешься карьеры, то ее автоматически лишаются и твои дети. Даже не потому, что злобная система будет мстить, а просто если ты никто, то незачем твое потомство устраивать в институты, потом на хорошую работу. Короче говоря, здравый рассудок одного бывшего генерала – не та цена, ради которой можно всего этого лишиться. Тем более что система не проигрывает, Корниенко просто снова изловят и отправят к более сговорчивым врачам.

— Прошу вас, Татьяна Ивановна, только не думайте, что я хочу переложить на вас ответственность, – Регина Владимировна отводит взгляд, будто следит за тающим под потолком сигаретным дымом, – в конце концов, курирую больного я, и решение принимать мне.

— Больного? – не могу удержаться от сарказма.

— А может быть, и да, – запальчиво говорит начальница, – если посмотреть на проблему широко, так сказать, в философском смысле, разве это нормально? Разве психически здоровый человек, уравновешенный, довольный миром и собой, занятый любимым делом, пойдет убивать? Да никогда в жизни он этого не сделает, только если на него не нападут, поставив под угрозу то, что ему дорого.

— Ну это, знаете, слишком уж абстрактно. Войны существуют, значит, и армия должна быть, и идут туда лучшие люди, покуда это считается престижным. Если уж на то пошло, то ненормальными у нас скорее считаются оголтелые пацифисты.

— Да уж. – Регина Владимировна с силой давит окурок в тяжелой пепельнице. Солнечный луч заглядывает в окно и преломляется в ее хрустальных гранях на зыбкие разноцветные полоски. – Вот два шизогенных пережитка прошлого, война и религия. От религии человечество потихоньку отходит, а с войной почему-то все еще носится как с писаной торбой.

— Ну все-таки тоже поменьше стало…

— Если только сравнивать с сорок третьим годом. Я, знаете, иногда слушаю политических обозревателей, что вот сейчас атом, оружие сдерживания, – залог мира во всем мире, и так вроде бы логично, а потом будто морок с себя стряхнешь. Господи, какой вам еще понадобился атом после того, как вы полмира в клочья разнесли? – начальница снова закуривает. – Я понимаю, война, когда мужики чего-то не поделили и пошли на пустырь друг друга колошматить. С палками, ну с топором… Максимум с топором!