Книга Вечно ты, страница 106 – Мария Воронова

От того, что папа почти слово в слово повторял психиатра, Люда вздрогнула.

— Смириться, значит? Ага, хорошо. Ладно, – она рассмеялась. Ей самой казалось, искренне, но со стороны звучало, наверное, ужасно, – тогда скажите мне, чего стоит вся эта ваша ненависть к советской власти?

— При чем тут это?

— Ну я с раннего детства только и слышу проклятия и оскорбления в адрес советской власти. Разрушили то, развалили это, разве такие речи похожи на смирение? – Люда поняла, что не сможет остановиться, пока не выскажет все, что накипело. – Нет, вы не смирились, но что в этом толку? Какой смысл во всем вашем кухонном тявканье, если вы, задрав штаны, бежите исполнять то, что вам прикажут? Ладно, мы делаем, – поправилась она, вспомнив сегодняшнего сыночка, – я тоже не без греха. При всей жгучей ненависти, пылающей в наших благородных сердцах, мы парализованы страхом до такой степени, что не можем честно выполнять свою работу. Да что там, не решаемся даже встать на защиту тех, кого мы любим. Если бы мы хоть притворялись, что совершаем все это из любви к родине, для торжества великих идеалов, эта ненавистная власть была бы не такой могущественной. Но мы ведь даже не скрываем нашего страха, даже перед родными детьми.

— Прекрати демагогию, Людмила, – мама вышла из комнаты с пузырьком валокордина в руке, – ты давно утратила право в чем-то укорять нас. Господи, у меня голова раскалывается, когда-нибудь в этом доме будет мне покой?

— Сейчас, мамочка, – Вера сбегала в кухню за стаканом воды, – сколько капель?

— Шестьдесят… или даже восемьдесят…

— Пойдем, пойдем, ляжешь, а я принесу тебе мокрое полотенце. Все пройдет, – засуетилась Вера.

— Опомнись, Люда, пожалей мать! – воскликнул папа.

Раньше в таких случаях Люду охватывал настоящий ужас. Сердце сжималось, во рту пересыхало, в животе образовывалась страшная сосущая пустота, и она готова была сделать все, лишь бы только родные люди снова почувствовали себя хорошо. Не пойти гулять, не дружить с «этими испорченными детьми», не купаться в речке, не кататься на велосипеде, не ехать с курсом на картошку… Все, что угодно, только бы мама и бабушка были здоровы и никогда не умерли.

В воздухе разлился запах мяты, это Вера сосредоточенно трясла флакончиком над стаканом и считала капли.

— Восемьдесят, все. На, выпей, мамочка.

Мама поморщилась и отвела ее протянутую руку:

— Посмотри, Люда, во что ты нас превратила, – воскликнула она, – ты губишь нас в своем зверином эгоизме!

Люда выпрямилась. Однажды в детстве она сломала руку, и ей поправляли кости под местной анестезией. Она настроилась, что будет больно, приготовилась стиснуть зубы и стоически терпеть, но врач не обманул, она и вправду ничего не почувствовала. Так, понимала, что с рукой что-то делают, но и только.

Примерно то же самое происходило и сейчас. Она видела, что происходит, понимала, что виновата, но мамины страдания не отзывались в ней болью.

— Давайте мы с вами сразу сэкономим друг другу время и нервы, – произнесла она, сама удивляясь твердости и равнодушию своего голоса, – я не оставлю Льва и Варю и буду пользоваться любой возможностью, чтобы вызволить его. Так будет, хотите вы этого или нет. Пусть у нас чудовищный произвол, который заставляет врачей держать за дурака здорового человека, преподавателей ставить «отлично» там, где еле-еле «три», но эта власть не будет мне указывать, кого любить и с кем дружить. Хотя бы эти решения я оставлю за собой. Все. Точка. А вы делайте что хотите. Можете в психушку отправить, как предлагает бабушка, или официально отрекитесь от меня, как в тридцать седьмом году, и дальше упивайтесь своим благородством.