Книга Сестра милосердия, страница 79 – Мария Воронова

Поздним вечером вдруг открылось окошко, через которое им передавали пищу.

— Львова, прими передачу!

Она взяла небольшой полотняный мешок.

— Простите, а от кого передача?

— Не могу знать! — окно с лязгом захлопнулось.

Элеонора в недоумении стояла посреди камеры. Ей никто не мог ничего прислать. Разве что Ксения Михайловна? Но она едва ли знает об ее аресте, наверняка думает, что Элеонора занята на работе, а если Петра Ивановича взяли, то она поглощена его судьбой. А больше у нее нет близких людей.

На мешке не было никаких надписей, кроме ее фамилии и номера камеры, нацарапанных химическим карандашом.

Внутри обнаружились сухари, папиросы, несколько кусков сахару и нарезанный ломтиками шпик.

При виде сала недоумение исчезло. Она прекрасно помнила этот кусок, полученный корыстным Николаем Владимировичем за операцию. Он бегал по всему операционному блоку, хвастаясь своим богатством, а потом вывесил сало за окно ординаторской. И начался ежедневный священный ритуал, когда Калинин отрезал по тонюсенькому прозрачному кусочку для дежурной смены и убирал сало обратно за окно. Элеонора ни разу не взяла ни ломтика, но и не возражала, понимая, что это существенное подспорье для голодающих медиков.

И теперь этот живительный продукт оказался у нее. Но дело совсем не в еде! Хотя посылка существенно подкрепит силы обитательниц камеры, это глупо отрицать.

Все дело в том, что Калинин подумал о ней, собрал эту посылку и не побоялся отнести ее в тюрьму. Не испугался, что его уличат в связи с белогвардейским отродьем, хотя никакой связи у них и нет.

Это сила человеческой доброты… В самые темные и безнадежные времена горит, мерцает огонек души человека. Но этот слабый огонек способен осветить и согреть не хуже солнца всех тех, кто тянется к нему. Пусть тьма сгущается, тонет во мраке мир, но душа человека жива. А раз так, то полная темнота никогда не наступит. Наступит рассвет.

Прошло два дня. Чекист, кажется, забыл о ней, а может быть, решил, что ожидание пытки изматывает душу почти так же, как сама пытка.

Сокамерниц тоже никуда не вызывали. Удивительно, но место Катрин так и оставалось незанятым, хоть Елизавета Ксаверьевна и предрекала, что к ним подселят уголовницу, и тогда благостной атмосфере в камере конец.

Элеонора с легким чувством неловкости думала, как угощать соседок своей передачей, чтобы не задеть их достоинства. Положив мешок на самое видное место, она сказала, что все общее, но для благородных дам этого недостаточно. С другой стороны, нельзя и слишком навязчиво предлагать… Непростая ситуация с точки зрения этикета. Удалось разобраться только со шпиком: мол, испортится, если они его быстро не съедят.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, дамы болтали о всяких пустяках. Елизавета Ксаверьевна призналась, что обожает английские романы.

— Особенно «Дженни Эйр»! Это моя настольная книга, я перечитывала, наверное, тысячу раз и готова перечесть еще тысячу! — сказала она восторженно.

Элеонора попросила рассказать, про что роман.

— О, нет, ни за что! Не хочу портить впечатление. Я просто завидую, моя милая, что вам еще предстоит это наслаждение.

— Вы все же расскажите, — грустно улыбнулась Элеонора.

Шмидт, верно, подумала, что события вряд ли сложатся таким образом, что ее собеседница сможет прочесть этот чудесный роман, потому что покачала головой и приступила к рассказу.