Книга Сестра милосердия, страница 111 – Мария Воронова

Нужно было ее окоротить, но дотошность в работе всегда нравилась Элеоноре, поэтому она сделала вид, будто раздавлена няниным авторитетом.

Женщины быстро поладили. Как-то незаметно, еще до того, как забрали малыша из роддома, Элеонора стала называть Анастасию Васильевну нянюшкой и удивлялась, как приятно ей произносить это слово. Сколько себя помнила, детство ее прошло в холоде и равнодушии казенного попечения.

Шварцвальд был совершенно раздавлен горем, удивительно, как еще мог заниматься похоронами. Ему казалось очень важным, чтобы Саша упокоилась в фамильном склепе на Смоленском кладбище, и в этих хлопотах барон, кажется, не помнил, что у него родился сын.

Старшие дети тоже не проявляли интереса к малышу. Они очень горевали по матери, но при этом жили какой-то своей отдельной жизнью, целыми днями пропадали в школе. Не все было ладно в этой семье, понимала Элеонора. Несмотря на почти пугающее внешнее сходство с бароном, Соня и Ваня считали себя детьми первого Сашиного мужа. Она благоразумно не открыла им правду, зачем детям знать, что их мать — изменница, а сами они прижиты в грехе. Барон мог бы их усыновить, когда женился, но не сделал этого, очевидно, не желая портить биографию детей таким ужасным происхождением.

Так или иначе, но дети считали Шварцвальда чужим человеком, чужим и по крови, и по социальному признаку. Они очень увлекались революцией, готовились вступить в комсомол и искали утешения там, среди товарищей, а с бароном едва здоровались.

Пока он был мужем матери, его терпели, но с ее смертью необходимость соблюдать приличия отпала. Кажется, они считали Шварцвальда виновником ее гибели — если бы не эта беременность, мать бы сейчас была жива и здорова. И самое грустное, что сам барон тоже так думал…

Каждый был сам по себе, после похорон в квартире воцарилась гнетущая тишина. Шварцвальд вернулся на службу, пытаясь забыться в делах, дети тоже приходили только ночевать.

Нянюшка, привыкшая к совсем другой, радостной атмосфере, которую всегда создают вокруг себя дети, пугалась, и умоляла «Нюрочку» не оставлять ее одну в этом мрачном доме. Маленькая, но решительная Соня несколько раз так цыкнула на нее, что все величие няни куда-то испарилось. Впрочем, требовать от юной девушки, чтобы она оставила свои дела и посвятила жизнь маленькому брату, было бы несправедливо и неправильно.

Поэтому «Нюрочка» отправилась на поклон к своей старшей, чтобы та перевела ее на суточный режим.

Элеонора точно знала, что для старшей это даже лучше, чем для нее самой, но безропотно выслушала тираду о том, что на работе нужно думать о работе и о том, что хорошо для работы, а не для сотрудницы. Но она очень милосердная начальница, поэтому сделает это одолжение поистине космических масштабов и удовлетворит просьбу Элеоноры, хоть та ничем не заслужила столь хорошего отношения.

Так началось самое счастливое время в жизни Элеоноры. Она поехала забирать малыша вместе с бароном, и, как только увидела крепкий тевтонский носик, выглядывающий из пены кружев, сердце сжалось от нежности. Барон нес драгоценный сверток, казавшийся таким маленьким и хрупким в его руках, а Элеонора семенила рядом, ежеминутно поправляя ажурный уголок.

Дома ребенка передали няне, та очень ловко его развернула, и Элеонора с умилением разглядывала крошечные пальчики и круглый животик. Малыш махал ручками и ножками, и в каждом движении ей виделся глубокий смысл.