Книга Новая сестра, страница 63 – Мария Воронова

Катя закуталась в платок и принюхалась. Пахло детством, высокой температурой и спокойствием. Ничего, она сверху платка наденет еще кофту, аромат камфары никто не почувствует. А даже если просочится немного, пусть думают, что это она на службе пропахла. Работа такая. От кого-то несет камфарой, от кого-то карболкой, дело житейское.

Суконная юбка времен первой волны женской эмансипации болталась, конечно, слишком близко к земле, сбивалась в складки твердыми бортами валенок, но в целом выглядела не так дико, как Катя полагала.

— Что ж, есть надежда, что в этом ты не простудишь свои репродуктивные органы, – задумчиво произнесла Тата, – благословляю тебя на поход во славу смерти и унижения.

— Зачем ты так? Не знаю, как преподаватели, а студенты все его любили, – зачем-то заупрямилась Катя, – и на службе тоже я слышала только хорошее.

— Справедливости ради замечу, что сейчас, на службе, попробуй только сказать плохое, живо вылетишь. За правдой жизни надо в очередь ходить.

— Так это чувствуется, когда искренне, когда из-под палки, – нахмурилась Катя.

Тата ласково погладила ее по плечу:

— Ах, Катенька, ты такая еще у меня наивная… Дай бог тебе подольше сохранить радостное и непосредственное восприятие жизни.

— Постараюсь, Таточка.

С этими словами Катя зашла за ширму, где переоделась в домашний халатик, аккуратно сложив на стул всю амуницию для завтрашнего похода.

— Это будет очень нелегко, милая, – Тата вдруг крепко обняла ее, – очень нелегко в той тьме, которая надвигается на нас.

— Ну, Таточка, ты сама говорила, что долго бредить человек не может, – засмеялась Катя, испуганная внезапной серьезностью бабушкиного тона, – что сейчас опомнимся, осмотримся и заживем нормально.

— Похоже, я ошибалась, – сказала Тата, – причем практически во всем за последние двадцать лет своей жизни. Исключая профессию, конечно, но и там хватало, если начистоту… Узко смотрела на вещи, ах, большевики за права женщин, значит, я за большевиков. Такая логика была. Тем более к этому шли такие приятные штуки, как всеобщее образование и бесплатная медицина. Как тут не поддержать?

— Конечно, Таточка.

— А вышла беспросветная нищета, голод и бред собачий. Но вот видишь, укокошили нашего дорогого Мироныча, теперь тезис об усилении классовой борьбы по мере укрепления советской власти уже не выглядит таким махровым идиотизмом. Вот, пожалуйста, смотрите, как распоясались враги рабочего класса. И это, Катенька, только первая ласточка.

— Ой, Таточка, ты, мне кажется, утрируешь. Сама говорила, что много ошибалась.

— Хм! Хотела бы я ошибиться в этот раз! Только ты, хитрюшка, меня утешаешь, а сама в глубине души веришь мне.

Катя пожала плечами.

— Веришь, веришь, – Тата снова притянула ее к себе, – храбришься, но вместе со мной ждешь наступления тьмы. Не бойся, Катенька, будет трудно, но одно средство точно нам поможет.

— Да? Какое?

— Проверенное. Его еще две тысячи лет назад изобрел товарищ Иисус, и гласит этот рецепт: возлюби ближнего своего, как самого себя.

— Хорошо, Таточка, я постараюсь, только как это нам поможет?

— А поможет! – Тата выпрямилась. – Я говорю не о том, что надо умиляться всем подряд, целовать да облизывать. Кого-то можно и ненавидеть, но уважать в человеке человека мы с тобой обязаны. Особенно сейчас, когда мы пыль под сапогом Сталина, мы должны помнить, что никто не хуже нас, и каждый имеет право на жизнь так же, как и мы. Это очень легко, когда тебя унижают, найти того, кого можешь унижать ты сам. Так вот нельзя этого делать. Ни при каких обстоятельствах, Катя. Если хочешь знать, это презрение к народу, к «народишку», оно страну и довело до Октябрьской революции. Когда тебе веками внушают, что ты быдло, то, когда скидываешь хомут, почти невозможно сразу сообразить, что никто не быдло. Это из разряда высшей математики, а первой на ум приходит арифметика: раз я не быдло, значит, быдло ты.