Книга Новая сестра, страница 38 – Мария Воронова

Мура отпила водички, отложила повесть, текст которой знала почти наизусть, и уставилась в окно. Нет, конечно, она не такая. Ни за что не станет сходить с ума от ненависти и стрелять в людей, но ведь не покидает чувство, что настоящая жизнь была тогда, в борьбе за жизнь. Когда было каждую секунду ясно, что живешь не зря, и если сейчас умрешь, то тоже не зря.

А теперь что? Муж, не кофейник, но джезва, бумажки из стопочки в стопочку, собрания, на которых с фальшивым воодушевлением пересказывают содержание газетных передовиц… Одна радость – Нина. Настоящая коммунистка растет, и верит свято, со всей незамутненной чистотой юности.

Мура улыбнулась. Может быть, в этом как раз и дело? Тогда она была молода, немногим старше дочки, вот мир и казался прекрасным, а теперь пришла зрелость с ее холодной мудростью. Потрясения и борьба – дело юных, а для нее настало время размеренной жизни, вот и все. При любом строе так бы было, так же она сидела бы на подоконнике и скучала, и грустила по молодости.

Пора, пора на печку, засмеялась она, и вдруг подумала, что Толстой, возможно, писал вовсе не о женщине. Вдруг это была аллегория на саму революцию, как она вырывается из оков упорядоченной жизни, борется, побеждает, а потом увязает в болоте мещанства, и, чтобы не утонуть в нем окончательно, начинает убивать простых граждан?

«Да нет, глупость какая, – Мура тряхнула головой, – ночью просто лезет в голову всякое. Ничего такого Толстой не думал, даром что граф. Наш человек, нечего на него наводить напраслину».

Фонарь за окном покачивался в густой темноте, вызывал к жизни воспоминания, короткие и обрывочные, будто она очень быстро листала альбом с фотографиями. Вот улыбка человека, который через час будет убит, вот костер, к которому со всех сторон протягиваются красные от мороза узловатые руки, вот непривычная после полевой жизни чистая наволочка на госпитальной койке, вот мел глухо стучит по грифельной доске, когда Мура-рабфаковка решает уравнение… Все было и все миновало.

Тут в коридоре раздались шаги, и на пороге кухни появилась Пелагея Никодимовна, в белой ночной рубашке до пят и черной шали пугающе похожая на привидение.

— Ой, – зачем-то сказала Мура.

— Не спите, Марь Степанна? – Соседка направилась к своему шкафчику. – Зря вы так, бессонница дело стариковское.

— Так я уже почти…

Пелагея Никодимовна энергично махнула на нее рукой, из-за шали напомнившей крыло летучей мыши:

— Да перестаньте вы, в самом деле! Девочка совсем, а туда же, примазываетесь!

Дверь шкафчика скрипнула, и на свет появился маленький графинчик:

— Что-что, а старость от вас никуда не убежит… Будете?

Мура пожала плечами.

— Пять капель для сна, – соседка достала две крохотные рюмки, – помогает.

Мура кивнула и взяла рюмку, в которую соседка действительно плеснула совсем чуть-чуть.

— Ну, как говорится, не прими за грех, прими за лекарство.

Чокнулись, отчего стекло неожиданно громко зазвенело в спящей квартире. На вкус оказалось что-то крепкое с травками. «Вдруг и правда засну?» – подумала Мура.

Соседка поплотнее закуталась в шаль и многозначительно скосила глаза на графин.

— Нет, нет, спасибо, у меня завтра важная встреча, боюсь, будет пахнуть.

— Не будет, ну да ладно. Вот хлебушком закусите.

— Спасибо, спасибо, – немного конфузясь, что объедает старушку, Мура отломила корочку, – кстати, я завтра с начальником академии встречаюсь, заодно насчет ваших несунов напомню.