Книга Новая сестра, страница 127 – Мария Воронова

Отмыв насколько возможно руки от запаха хозяйственного мыла, Мура вернулась к своим щам, которые у нее булькали на примусе на самом малюсеньком огонечке, чтобы капуста, по выражению Пелагеи Никодимовны, «раскрепощалась».

Выудив из кастрюли целую картофелину, Мура растолкла ее и бросила обратно в суп. Так щи становились гуще и наваристей, и могло показаться, что где-то в их глубинах таится мясо.

На второе она приготовила пшенную кашу с селедкой, под которую мужу, небольшому ее любителю, полагалась рюмка водки.

За обедом Виктор поворчал, что Нина не помогает матери по хозяйству, вечно носится хвост трубой как последняя эгоистка. Домашних обязанностей знать не знает, только своими делами занимается, а мать уродуется. Изуродованная мать в ответ улыбалась и говорила, что жизнь такая, успеет Нина еще узнать. Даже хлебнуть. А пока пусть наслаждается счастливым детством. Революцию делали для того, чтобы следующие поколения жили лучше предыдущих, а не хуже.

— Я буду помогать, мама, ты только скажи, что делать! – обещала Нина.

— Ты уже взрослая, сама должна понимать, – наставительно перебил Виктор.

— Нет, я скажу, скажу, Ниночка! – засмеялась Мура. – Давай так, в плане быта я организатор, а ты исполнитель, договорились?

— Конечно, мама.

— А исполнительская дисциплина состоит не только в том, чтобы делать то, что приказывают, но и в том, чтобы не делать того, о чем не просят.

— Хорошо, мамуля. Посуду помою?

— Да давай уж сегодня я, все равно руки распарила. Ты с Петром Константиновичем на площадку собиралась?

— Да.

— Ну иди. Оденься только потеплее.

— Балуешь ты дочку, – вздохнул Виктор, – знаешь, как раньше говорили: кто жалеет розги, тот не жалеет ребенка.

— Папа, что за дикость!

Виктор добродушно рассмеялся:

— А вот был бы я старорежимный отец, взял бы ремень, и сразу ты узнала бы, дикость или не дикость! Ладно, беги, но учти, что, если твой будущий муж вернет нам жену-неумеху, мы с мамой тебя назад не примем.

Мура знала, что родители должны выступать перед детьми единым фронтом, поэтому не сказала ничего из того, что она думает про мужей, на пороге коммунистического общества попрекающих жен домашним хозяйством, просто расцеловала дочь и проверила, чтобы та надела шерстяные носки и варежки.

— Построже надо быть, – сказал Виктор, когда Нина убежала, – ты с ней все нянчишься, будто ей год.

— Нормальная у нас дочка, трудолюбивая и ответственная. Просто сейчас у нее первая задача учиться, а не сорочки твои стирать.

Пожав плечами, Виктор устроился в кресле со старым номером журнала «Тридцать дней». Листая страницы, он улыбался, видно, напечатали что-то смешное.

Мура собрала тарелки и пошла в кухню их мыть.

Закончив, она внезапно поняла, что страшно устала, и опустилась на табуретку, положив на колени тяжелые руки, красные, как лапы у гуся. У того гуся, который шипел на нее летом, так давно, а как будто вчера…

В комнату не хотелось возвращаться, и она просто сидела, ждала, пока кто-нибудь выйдет покурить, чтобы попросить папироску.

В коридоре послышались шаги, и в кухню вплыла Пелагея Никодимовна.

— Марь Степанна! Хорошо, что вы тут! – заговорщицки улыбнувшись, соседка достала из уже известного Муре шкафчика известный же графинчик. – А я как раз хотела Сергея Мироновича помянуть. Сегодня сороковины, а все-таки крещеная душа…