Книга Сестра молчания, страница 96 – Мария Воронова

— Прости, что тебе пришлось стать поверенной наших тайн. – Костя вздохнул. – Я тогда был нехорош, любить одну, а спать с другой казалось мне чем-то дерзким и прогрессивным.

— Ты был просто молод.

— И глуп.

— Как и я.

— Ты и сейчас молода.

— Но, Костя, если ты меня любил, почему не признался сразу, как Лиза вышла замуж?

Он хмыкнул:

— Как ты себе это представляешь? Мы служили вместе в госпитале, я знал, что ты влюблена в этого… в другого, короче. Если бы я полез к тебе со своими чувствами, ты запросила бы перевод, а зная тебя, перевод был бы в самое пекло.

— Не запросила бы.

— Ну так перестала бы мне доверять, тоже ничего хорошего. Я ждал, что война вот-вот кончится, а она, видишь, растянулась еще на столько лет…

— Столько времени потеряно, потому что мы все решали друг за друга… Наш первый ребенок мог бы появиться на свет еще до октябрьской революции.

Костя что-то посчитал на пальцах и засмеялся:

— Не до, но прямо тик-в-тик. Не жалей, Леля, время не потеряно. Я все равно воевал тогда и не мог быть с тобой рядом.

Тут в кухне раздались шаги, хлопнула дверца буфета. Со второй смены пришла Пелагея Никодимовна.

— Пойдем, Лель, встретим наших ботаников, – сказал Костя.

Они вышли на улицу. Сгущались сумерки, от домов шло тепло, набранное ими за этот долгий солнечный день. Вдалеке сгущались тучи, и даже в темнеющем небе было видно, как дождь идет где-то над Финским заливом. Порыв ветра, закрутивший подол платья Элеоноры, подсказал, что скоро принесет сюда тучи и дождь на своих крыльях.

— Погода портится, – сказал Костя, – а какой ласковый был денек.

— Успели бы наши.

— Сейчас вернутся. Павлова – человек ответственный.

— Слушай, Костя, раз уж у нас с тобой пошел такой разговор, – Элеонора крепко сжала его руку, – чтобы уж совсем не осталось ничего неясного… Если ты любил меня, как ты говоришь, то почему ты написал то письмо Лизе?

Он посмотрел непонимающе:

— Какое письмо? С тех пор как она вышла замуж, я с ней больше не общался.

— То письмо. Когда тебя, помнишь, положили на операцию?

— Я думал, ты его не нашла.

— Нашла.

— Ну тогда ты должна была понять, что оно для тебя.

— Я его не читала.

— Тогда почему решила, что оно Лизе?

«А в самом деле почему?» – удивилась вдруг Элеонора.

— Наверное, я так была уверена в твоих чувствах к Лизе, что мне в голову не пришло, что ты писал мне. Да и зачем было мне писать, когда я все время была рядом?

Костя вздохнул:

— Логично, конечно. А если бы я умер, прочитала бы?

Элеонора нахмурилась:

— Не уверена.

— Ну извини, – Костя развел руками и засмеялся, – у меня тогда не было под рукой конверта, и вообще мне казалось, в том контексте нельзя было подумать, что письмо адресовано кому-то другому. Знаешь, я, наверное, тогда поэтому и не сдох. Потому что ты со своей щепетильностью так никогда бы и не узнала, что я тебя любил, а бог не мог такого допустить. Что ж, теперь обязательно куплю конверт и напишу, чтобы после моей смерти ты точно его прочла. Оно лежит в моем ящике стола, да ты найдешь, когда придет время.

Элеонора ничего не ответила. Зачем говорить, что до смерти еще очень далеко, когда вот она, бродит рядом. Может подъехать ночью на черном воронке, может поразить внезапной болезнью. Все может быть. Но сейчас они идут, держась за руки, и знают, что тот, кто умрет первым, продолжится в том, кто останется. А когда не станет обоих, где-то еще они отразятся вместе, отзовутся эхом торопливых шагов по мостовой, рассыплются солнечными зайчиками по Неве, упадут каплями дождя на чьи-то губы.