Книга Сестра молчания, страница 91 – Мария Воронова

Мура промолчала. Пожалуй, архивную пыль глотать действительно никому не хочется, но ради того, чтобы раскрыть троцкистский заговор и выявить разветвленную сеть шпионов и заговорщиков, можно постараться.

— Операция прошла успешно, Мария Степановна, не волнуйтесь, – Элеонора попыталась улыбнуться, – пациент скорее жив…

— Почему же тогда на вас лица нет? – спросила Мура без обиняков.

— Что?

— Вы слышали вопрос.

Элеонора поморщилась. Медленно выпустила дым и долго смотрела, как он поднимается и исчезает в голубом, но уже начинающем тускнеть ясном небе.

— Это никак не связано с Сонечкой, Мария Степановна, – наконец сказала она. – Просто я случайно встретила там одного человека. Человека, с которым у меня связаны очень плохие воспоминания и которого там никак не должно было быть.

— Он вас обидел?

Элеонора покачала головой:

— Нет. Я надеюсь, что он вовсе меня не узнал, а еще больше надеюсь, что сама ошиблась. Просто само воспоминание такого рода, что необходимо его забыть, если хочешь жить дальше. Как яма для мамонта. – Она сухо и коротко засмеялась. – Выкопали первобытные люди, замаскировали ветками, а потом забыли, где она, да сами в нее и свалились. Ладно, Мария Степановна, простите, если напугала вас. Мне казалось, я лучше умею держать себя в руках.

* * *

Элеонора не чувствовала времени, в прокуратуре оно сгустилось в один плотный невыносимый миг, но на улице оказалось, что прошло больше часа, и рабочий день близился к концу. Павлова хотела пойти сразу домой, но Элеонора не могла нести своим такую тяжелую и грязную ношу. Не могла целовать Сонечку, сына, говорить с мужем теперь, когда прихотливая судьба заставила ее вспомнить, кто она на самом деле есть. С трудом, как оглушенная, подбирая слова, она сказала, что надо обязательно показаться подчиненным, чтобы они не подумали, будто появилась такая мода сбегать с работы по своим личным делам.

Павлова никак не хотела оставить ее в покое, довела почти до самого оперблока и сказала, что через час зайдет, чтобы вместе идти домой.

Элеонора проворчала, что она уже взрослая и умеет переходить улицу, но забота соседки… нет, не удержала ее, конечно, от самоубийства, потому что мыслей таких у нее не было, но от полного отчаяния уберегла.

Ее мутило от омерзения. Как сквозь вату выслушав бодрый доклад Любочки, что за время ее отсутствия жизнь в операционной текла своим чередом, она села в своем кабинетике и стала ждать Павлову. Девчонки, кажется, заметили, что с ней что-то не так, но у Элеоноры не было сил играть свою привычную роль.

Минуты проносились одна за другой, а она сидела, глядя в окно и не понимая, что происходит за ним.

Час в прокуратуре вдруг стал разворачиваться, разбухать в памяти, как крупа в воде.

Она боялась идти. Из суеверия не стала собирать мешок, но все же положила в сумочку смену белья и зубную щетку. Понимала, что могут и не выпустить, но не ходить тоже было нельзя: если не оформить документы должным образом, Соню у них в конце концов отберут.

Был неприемный день, и Элеонора с трудом узнала холл и лестницу без толпы на ней. На вахте ее действительно ждал пропуск, и она поднялась в уже знакомый кабинет.

Там сидели оба сотрудника. Малиновский листал пухлый скоросшиватель, а Николаенко шуршал оберточной бумагой. От его стола пахло домашней котлетой.