Книга Сестра молчания, страница 103 – Мария Воронова

— Да почему обязательно так? Нет, Александр Николаевич, поймите, я нисколько не навязываюсь вам, но все-таки надо принимать решения исходя из того, что есть, а не из того, что может случиться. А может и не случиться, между прочим. Сейчас волна от убийства Кирова схлынет, и снова будем жить как жили.

Александр Николаевич саркастически приподнял бровь:

— Вы сами-то в это верите, Катя?

— Ну конечно!

— Блажен, как говорится… А вы газеты читаете?

— Честно говоря, нет.

— А мне приходится. И мне кажется, что когда все советские граждане единогласно голосуют за смерть, нормальная жизнь еще не скоро наступит. Надеюсь, впрочем, что я ошибусь в своих прогнозах.

— И я надеюсь.

Стенбок подошел к двери, не глядя, автоматическими движениями пригладил волосы, поправил воротничок и взялся за ручку.

Катя молчала. Она уже знала, что не существует волшебных слов, чтобы в последнюю секунду заставить остаться человека, который хочет уйти.

А Стенбок, может быть, этого не знал, поэтому медлил.

— Хотите совсем начистоту, Катя? – спросил он тихо. – Без всяких отговорок?

Она кивнула.

— Все дело в том, что я потерял жену. Вы знаете об этом.

Катя снова кивнула.

— И я больше не хочу становиться уязвимым.

С этими словами он ушел.

* * *

Мура проводила заседание партактива со смутным чувством, будто что-то не так. Чего-то не хватало в привычных до оскомины речах, в постных лицах, на которых при упоминании Сталина включался, как лампочка, казенный восторг.

Сегодня не было желающих вступить в партию и никого не требовалось переводить из кандидатов в члены, поэтому заседание проходило особенно скучно.

Секретарь ячейки неврологического отделения произносил стандартную речь о бдительности и настоящей коммунистической правде, которая должна восторжествовать над узкой личной правдочкой.

Слова были знакомые по передовицам газет и журналу «Большевик» и от частого повторения будто утратили смысл. Как детская игра, когда произносишь какое-нибудь слово много раз подряд все быстрее и быстрее, рано или поздно перестаешь понимать, где оно начинается, где заканчивается и что означает.

Или как в церкви раньше. Кто там понимал слова молитв, но в нужные моменты все крестились и верили в бога и жизнь вечную.

Разве так было в партии прежде? Собрания большевиков даже назывались веселее, не заседания, а сходки. Может быть, наверху, среди корифеев как-то иначе говорили, посолиднее, а папа всегда так называл. Да как бы ни называли, а с такими рожами точно не сидели. Горячились, спорили до хрипоты, ругались, иногда страшно, иногда обидно, иногда весело. Кипел самовар, разлетались с тарелки бублики, пепельницы щетинились окурками, как ежи, локоны выбивались из причесок, и барышни нетерпеливо заправляли их за ухо.

Мура тогда ничего не соображала в марксизме и тонкостях революционной борьбы, но по оживленным лицам, радостным голосам, даже по ироническим усмешкам старших товарищей становилось совершенно ясно, что здесь происходит что-то очень хорошее и важное для всех людей на земле.

Глядя на нынешнее сборище, она никак этого не могла подумать. Даже в очереди к зубному врачу люди веселее.

Докладчик кашлянул, и Мура на всякий случай одобрительно кивнула ему.

Коммунистическая правда, надо же…

Конечно, надо понимать, что речь идет не о правде, как верном описании реальности, а о правде выбора, правде идеи.