Книга Варяг IV, страница 74 – Иван Ладыгин

Она заметила куст шиповника на краю обрыва. Потянулась к нему, но живот мешал, и она только вздохнула.

— Вот этот красивый…

Я сорвал ветку — с тремя распустившимися цветами и одним бутоном. Протянул ей.

— Этого достаточно?

— Нужно больше.

— Ну, зачем тебе этот венок?

— Я же сказала: на счастье! Да и на тебя хочу посмотреть. — Она взяла ветку, повертела в пальцах. — Ты никогда не был победителем скальдического состязания. А я хочу, чтобы ты им был. Всем талантливым на макушку вешают венок.

— Я и так скальд.

— Рюрик…

— Ох… Но я это сделаю только потому, что ты беременна…

Я приносил охапку за охапкой, и вскоре цветы у моих ног лежали такой грудой, что я едва смог отыскать землю между ними. Астрид взялась за работу: её пальцы мелькали в траве, как спицы, которые вяжут парус на ветру, — быстро, ловко, без единой заминки, будто они делали это всю жизнь, будто они знали этот танец стеблей и лепестков ещё до того, как я впервые увидел её на причале.

В той жизни я читал саги, где венки дарили героям, возвращавшимся из походов, где их сплетали девушки для тех, кого любили, где их клали на грудь павшим, чтобы боги узнали своих. Я мог пересказать эти истории, мог объяснить, что значит каждый цветок, какая трава к какому богу обращена. Но я не знал, как пахнет венок, сплетённый руками женщины, которая всю жизнь ждала тебя. Как он ложится на голову, как тяжелеет к вечеру, как путается в волосах, если надеть его небрежно. А теперь сидел на холме, смотрел, как жена плетёт для меня венок, и думал, что, наверное, я всё-таки что-то понимал в этих древних обычаях. Мой венок создавался для этой минуты. Для её пальцев в моих кудрях. А остальное — было мифом…

Венец получился большой и пышный. Астрид подняла его, придирчиво осмотрела со всех сторон и надела мне на голову.

— Ну и вид у тебя, конунг.

Я чувствовал, как лепестки щекочут лоб, как ветер шевелит ромашки, как тяжёлые колокольчики бьют по вискам. Я поднял руку, чтобы поправить сползающий набок венок, но она снова перехватила мои пальцы.

— Не трогай.

— Он съезжает.

— Пусть съезжает. Это я его надевала, мне и поправлять.

Она приподнялась, осторожно, чтобы не потревожить живот, и поправила венок, пригладив выбившиеся ромашки. Её пальцы задержались на моих волосах дольше, чем нужно было.

Затем Астрид заметила, что на дне опустевшей корзины что-то лежало. Потянулась, вытащила свёрток, развернула ткань.

— Лира? — Она взглянула на инструмент, потом на меня. — Такая маленькая…

— Сюрприз.

— Ты сочинил новую песню?

— Я спою, если ты обещаешь не смеяться.

— Кхм… Тогда обещаю.

Я взял свою новенькую лиру. Струны были настроены ещё дома — я провозился с ними полночи, пока Астрид спала. Я не умел играть так, как настоящие скальды, но этого было достаточно. Струны слушались, и звук был чистым, печальным, как ветер в снастях перед дальней дорогой.

Она устроилась поудобнее, опираясь спиной на валун, подложив под живот свернутый плащ. Ветер шевелил её волосы, и она не убирала их, а только смотрела на меня.

Я еще раз ударил по струнам и запел:

Сто раз «прости», сто раз «люблю»

Всем сердцем: радостью и болью!

За что? Сейчас я объясню,

Ты мне, как дождь — засеянному полю…

Голос вышел тихим, почти неуверенным, но с каждым словом я чувствовал, как он крепнет, находит опору в струнах, в её дыхании, в том, как она слушает — не двигаясь, не отводя глаз.