Книга Бремя власти IV, страница 24 – Иван Ладыгин

Это была не та изломанная, яростная девушка в черном трауре, не та «жертва», выплеснувшая мне вино в лицо в опере. Передо мной стояла… Воительница. Прямая, как клинок. Холодная, как горный ледник в безлунную ночь. Ее огненно-рыжие волосы были туго заплетены в строгую косу и спрятаны под капюшоном грубого балахона. На груди тускло поблескивал простой серебряный символ — перекрещенные меч и ключ. Официальные знаки инквизиции.

Но больше всего поражали глаза. Те самые огромные, ясные, голубые глаза. Раньше в них бушевали бури — ненависти, отчаяния, боли. Теперь… в них застыла глубокая, мертвенная тишина. Тишина принятого решения, обретенной твердыни. В них горел холодный, ровный свет уверенности, какой бывает у фанатиков или у тех, кто нашел свое истинное место в мире, пусть и мрачное.

Сила от нее исходила иная — не кричащая, как у Валерии, а сконцентрированная, закаленная в молитвах и дисциплине. Она действительно что-то пробудила в себе. И нашла предназначение в стенах инквизиторской цитадели.

— Ваше Величество, — ее голос звучал ровно, вежливо, без тени прежних эмоций. — Простите за беспокойство в столь… хлопотный для вас час. Я не задержусь надолго.

Она сделала несколько шагов вперед и остановилась на почтительном расстоянии. Ее руки, скрытые широкими рукавами балахона, сомкнулись перед собой.

— Я пришла вернуть вам это. — Анна раскрыла ладони. На ее бледной коже лежало кольцо. То самое кольцо. Лоза белого золота, сплетенная с виртуозной нежностью, удерживающая капли рубеллита — «рубины Цезаря». То, что я тайно выковал для нее в мастерской. Символ… чего-то особенного, что так и не случилось.

Оно сверкало в ее руке, жестокий и прекрасный артефакт нашего общего прошлого.

— Все, что было между нами… все, что связывало наши судьбы… осталось в прошлом, — продолжила она, глядя мне прямо в глаза. — У меня теперь новая жизнь. Новый путь. Я считаю, что этот ваш дар… он больше не принадлежит мне. И будет правильнее, если он обретет новую хозяйку. Ваша невеста… — Анна чуть запнулась, подбирая слова, — Госпожа Орловская достойна таких даров. Пусть он служит ей напоминанием не о прошлом, а… о милости Императора.

Тишина в покоях стала густой и тягучей, как кисель. Я взглянул на кольцо, на ее спокойное, преображенное лицо. Внутри поднялась странная волна… Досады… Горечи… И уважения к ее решению. Она отрезала последнюю нить. Осознанно. Холодно. И эффектно.

Я сошел с постамента… Без усилия, лишь легким толчком воли подавив дрожь в ногах. Подошел к ней. Близко. Настолько близко, что увидел мельчайшие веснушки на ее носу, едва заметную сеточку морщинок у глаз. Уловил легкий запах ладана и воска, въевшийся в грубую ткань балахона, перебивающий былые дорогие духи.

Моя рука накрыла ее ладонь вместе с кольцом. Ее пальцы под моими были холодными, без прежней дрожи. Она не отдернула руку, но и не ответила на сжатие. Просто смотрела в мои янтарные глаза, ожидая моей реакции.

— Я подарки обратно не принимаю, Анна Александровна, — сказал я тихо. — Это правило. Старое, как мир… Что даровано — то принадлежит одаренному. Навеки.

Она попыталась мягко высвободить руку, но я не отпускал. Ее брови чуть дрогнули.

— Ваше Величество, это неуместно… Я больше не та девушка…

— Для Валерии Орловской, — перебил я ее, подчеркивая имя, — моей будущей Императрицы и спутницы в грядущих бурях, я выковал другое кольцо. — Я позволил себе тень улыбки. — Оно… мощнее. Суровее. Лучше подходит ей. Как кольчуга подходит воину. А это… — я слегка сжал ее руку с кольцом, заставляя металл врезаться ей в кожу, — твое, Анна. Твое по праву дарения и по праву пережитого. Его я ковал для хрупкой, женственной красоты. Для горячей юности. Для моей первой любви. Делай с ним, что хочешь. Но обратно не приму.