Книга Бремя власти IV, страница 20 – Иван Ладыгин

Он был истощен после битвы за Москву, после дуэли с Луначарским, после нечеловеческого подвига. Но в нем горела ярость жизни. И страсть. Нежная и хищная одновременно.

Она пришла в его каюту тогда, выполняя приказ Рябоволова «охранять», а вышла… другой. Они не говорили много. Слова были лишними. Были прикосновения, срывающие пуговицы мундира и разрывающие шелк ее блузы. Были поцелуи, жгучие, как пламя Солнца. Было его тело — крепкое, покрытое новыми шрамами, но невероятно сильное, реагирующее на каждое ее движение. Были его руки — жесткие ладони воина, способные сломать хребет демону, но касавшиеся ее кожи с невероятной нежностью. Была их общая ярость и нежность, сплетенные в один неистовый вихрь, в котором растворялись страх, боль и усталость.

Она, Валерия Орловская, которую боялись демоны и уважали самые крутые охотники, потеряла контроль. Полностью. И не жалела об этом ни секунды.

«Никогда бы не подумала… — пронеслось у нее в голове, и пальцы бессознательно сжали серебряную пулю, висящую на груди, — Никогда бы не подумала, что найду мужчину, в которого смогу влюбиться…»

Эта мысль казалась ей почти крамольной. Она была солдатом. Воином. Ее стихией были лед, сталь, порох и ярость боя. Не будуары, не интриги, не томные взгляды. Она презирала слабость, а любовь… любовь казалась самой страшной слабостью. Уязвимостью. А он… он был силой. Абсолютной. Непредсказуемой. Пугающей. Императором. И тем непостижимым Соломоном, чья тень стояла за троном. И она любила его. Безумно. Безоглядно. Как сумасшедшая.

После той ночи, после уничтожения портала и Архидемона, их встречи стали редкими, как солнечные дни в питерской осени.

Государственные дела, чистка армии и Тайного Отдела, казнь Луначарского, назначение министров, тлеющий Кавказ — все это пожирало его время и силы.

Но каждая их встреча… Каждая была как глоток чистой воды после долгого перехода. Взрыв романтики посреди политического ада. Он умел быть галантным, как истинный придворный прошлых веков. Умел рассмешить ее неожиданной шуткой или ироничным замечанием о чопорности какого-нибудь министра.

Присылал диковинные цветы, пахнущие грозой и дальними странами, будто они были сорваны на краю Запределья.

Дарил книги по военной истории, которые они потом страстно обсуждали.

Прикасался к ее руке, когда ходил с ней по балюстраде Зимнего сада, и этот легкий жест заставлял сердце биться чаще, чем перед атакой Князя Бездны. В его глазах, когда он смотрел на нее, была та самая сила, та самая нежность и… уважение. Он видел в ней соратницу. Воина. Валерию Орловскую. И это было дороже всех драгоценностей мира.

Она понимала. Конечно, понимала. Страна лежала в руинах после мятежа и демонического нашествия. Москва недавно была наполовину разрушена. Казна истощена. Враги у границ теснили. А он тянул неподъемную ношу, пытаясь спасти Империю от коллапса. Его погруженность в дела была не пренебрежением, а необходимостью. Долгом. И она, как солдат, понимала долг лучше многих. Но… иногда, в тишине своих покоев, ей так хотелось, чтобы он просто был рядом. Не Император. Не Соломон. А просто мужчина. Ее мужчина. Чтобы положить голову ему на плечо и забыть о войнах, порталах и предателях. Хотя бы на час.

Она отказалась жить в Зимнем до помолвки. Сочла это неправильным. Слишком вызывающим. Слишком… поспешным. Хотя желание быть ближе к нему, дышать одним воздухом, видеться чаще, грызло ее изнутри. Но честь, ее собственная, не позволяла. Она не была придворной интриганкой, ловящей выгодную партию. Она была Орловской. И войдет во дворец только как законная невеста. Или не войдет никогда.