Книга Бремя власти IV, страница 104 – Иван Ладыгин

Я посчитал это идеальным моментом… В этой звенящей тишине я начал свою проповедь.

— Кесарю — кесарево, — мой голос прозвучал негромко, но каждое слово падало, как отполированная стальная гильза на каменный пол. — Богу — Божие. Или вы, отцы-инквизиторы, забыли эту заповедь, возомнив себя судьями и над земной властью тоже?

Я сделал шаг вперед. Они, будто по команде, отпрянули назад.

— Как вы смеете, слепые служители великой веры, подозревать в демонической скверне того, на ком держится ваша империя? Вы, чья задача — видеть суть, а не оболочку? Вы не слепцы. Вы — самоослепленные! Узрите же свет, который вы так яростно отрицаете!

Мое желание стало реальностью. Свет родился из самой ткани пространства. Медленная волна невероятного сияния стала заполнять купол, неся откровение. Я просто пожелал, чтобы они прозрели. Чтобы они увидели ту грань, где заканчивается их догма и начинается моя реальность.

Эта сила проигнорировала их щиты. Пренебрегла их аурами. Вошла прямо в их мозг, в самые глубины зрительной коры.

Магистры глухо и по-звериному застонали, хватая себя за лица. Пятеро сильнейших магов Империи скулили от экзистенциальной боли. Это была боль от прикосновения к абсолюту, который не вмещался в их узкое мировоззрение.

— Ну как? — спросил я, и в моем голосе впервые прорвалось нечто, отдаленно напоминающее эмоцию. — Как вам бремя вашей собственной святости, господа? Тяжело ли оно? А теперь представьте это бремя, помноженное на тяжесть короны!

Я подошел вплотную к Павлу, который, согнувшись, тер кулаками незрячие глазницы.

— Ваш предводитель, видимо, возжелал примерить и это бремя, раз отрядил вас на столь нелепое убийство. — Я наклонился, и мое дыхание коснулось его уха. — Но боюсь, эта ноша раздавит его. Как она всегда давила всех. Ибо все ломаются под грузом власти. Все без исключения!

Я выпрямился, мой взгляд скользнул по каждому из них.

— Но кто, как не истинный Государь, должен быть готов навлечь на себя гнев самой Церкви? Кто, как не Помазанник, должен быть способен переступить через все ваши заповеди, чтобы исполнить высший долг? Цезарь — агнец, которого ведут на заклание по воле Божьей! Разве не так?

Мой голос набирал силу, превращаясь в металлический гул, заполняющий купол.

— Разве не ему приходится ежедневно вырывать из груди куски собственного сердца, чтобы принять верное решение⁈ Разве не его душу распинают на кресте ответственности, разве не он впитывает в себя все грехи, весь ужас, все отчаяние его народа⁈ Разве не мне пришлось совершить величайший грех, принять в себя древний хаос, чтобы одолеть Спящего, которого вы, с вашей святой верой, боялись даже потревожить⁈

Павел, превозмогая агонию, выпрямился во весь рост. Его лицо было искажено каким-то высшим отчаянием.

— Ты… ты чудовище! — выдохнул он, и в его голосе слышалась констатация ужасающего факта.

Конечно же, я улыбнулся этой фразе… Широко. Искренне. Впервые за долгое время. И от этой улыбки стало холоднее, чем от любого льда.

— Да! — пророкотал я финальной грозой. — Ты абсолютно прав! Я — чудовище! Но я — чудовище на поводке у Бога!

Я воздел руки, и моя аура сконцентрировалась в пять ослепительных, пульсирующих сфер позади меня.

— А вы… вы мешаетесь под ногами у Создателя и его ручного зверя. Но я милостив. Я подарю вам мудрость… И приумножу ваши печали!