Книга Бремя власти I, страница 85 – Иван Ладыгин

— Ничего, — прохрипел он. Голос был мертвым. — Ни черта. Как в воду канул. Ни следов. Ни слухов. Ничего. — Он отчаянно дернул пробку зубами, выплюнул ее на пол. Поднес графин ко рту. Попытался залить горе. Пил долго. Громко. Кадык ходил из стороны в сторону. Вино потекло по подбородку, смачивая воротник белоснежного мундира. — Пропала… Пропала Аннушка… И я… я… не уберег!

Мужчина опустился на стул напротив, поставив полупустой графин на стол с глухим стуком. Уставился в темноту за окном.

— Утром… доложу Ольге Павловне… — он содрогнулся всем телом. — Она меня… Она меня живьем сожрет. Или… или прикажет… — Его рука дрожащей ладонью легла на эфес меча. — Честь… Честь офицера… требует… — он снова схватил графин, отпил. — Требует искупления. Такой позор можно смыть только кровью.

Вот оно. Самоубийство. Классика жанра для неудачливого рыцаря. Мне это не подходило. Рыльский, живший в агонии вины, был мне куда полезнее, чем Рыльский-труп или Рыльский-отщепенец, бежавший от гнева Меньшиковой.

— Лев Павлович… — мой голос задрожал «искренним» сочувствием. Я пододвинул к нему второй бокал, хотя он пил из горлышка. — Не надо так… Это же… это не ваша вина! Этот изверг Глеб… он подкрался, как гадюка! Кто мог знать⁈ Вы же… вы же ее любили! Как дочь! — Я налил себе полбокала, чокнулся с его графином. — Пейте, Лев Павлович. За упокой… за упокой ее светлой души. И… за то, чтобы мы нашли этого гада. И отомстили.

Я выглянул в коридор и попросил слуг принести еще вина, да покрепче. Нам вручили бутыль чачи. Я разлил напиток по бокалам. Рыльский пил залпом. Я — медленно. Снова и снова. Я подливал. Поддерживал душевный разговор. Говорил о ее красоте, о ее уме, о жестокости судьбы. Каждое слово лило воду на его мельницу вины и отчаяния. Хоть я и был «пьяным дебоширом», мне все же удалось сыграть того человека, который понимает боль старого капитана. Это был вечный союз скорби и бутылки.

Бутыль опустела. Потом — вторая. Слова Рыльского превратились в бессмысленное бормотание, а затем — в храп. Он осел на стол, лицом в лужу пролитого вина, могучие плечи безвольно вздрагивали. Совсем не грозный капитан гвардии. Сломленный человек.

Я осторожно снял с его пояса меч и пистолет. Отодвинул подальше. Накинул ему на плечи плед. Пусть спит. Ведь завтрашний день обещал быть еще более… насыщенным.

Я прислушался к гробовой тишине в особняке. Лишь где-то далеко скрипели половицы да шумело море. Я встал перед зеркалом и провел рукой по своему лицу. Секунда! И вуаля! Из зеркала на меня теперь смотрел Лев Павлович Рыльский, собственной персоной! Каждый шрам, каждая морщина скорби, даже запах коней и пыли — все было скопировано до мельчайших деталей. Магия облика работала, как швейцарский механизм. Энергии после демонического бифштекса хватало с лихвой.

Я вышел в коридор. Два гвардейца у моей двери вскинулись, завидев капитана.

— Никого не впускать, — мой голос был точной копией его хриплого баса, с нотками усталости и горечи. — Государь спит. Не тревожить. Ни при каких обстоятельствах!

— Так точно, господин капитан! — бойцы щелкнули каблуками.

Я кивнул и зашагал твердым, уверенным шагом по направлению к комнате, где лежала Анна. Охрана у двери также пропустила меня без каких-либо вопросов. Я тихо открыл дверь и также тихо затворил ее за собой.