Книга Трупы Большого театра, страница 38 – Алексей Митрофанов, Александр Сорокин

— Вы сидели в кабинете?

— Да. Но не в самом кабинете, а в процедурной.

— И что же произошло?

— Вдруг охранники в форме втащили какую-то женщину. Это была Томская. Следом вбежал Сафьянов. Я понял, что это его охрана. Сафьянов обычно такой мягкий, деликатный, хотя ему палец в рот не клади. А тут я его с трудом узнал. Лицо искаженное. И кричит отчаянно, прямо-таки вопит: «Воскресите ее! Воскресите ее!» А что я могу сделать? Я всего лишь отоларинголог. Надо было «неотложку» вызывать. Томскую волокли под мышки. Ее, наверно, несли через подземный переход. Ведь театр и поликлинику соединяет подземный переход. Я думаю, что сначала она еще своими ногами шла. Потому что ведь это дико: тащить ведущую певицу Большого, будто какой-то мешок. Хотя с них станется!

— И что же с ней приключилось?

— Черепно-мозговая травма. Вид у нее был еще тот. Язык вывалился изо рта, сама задыхается. Лицо и грудь залиты кровью. Охрана Сафьянова и Тимошенков суетились, не зная, как быть.

— А Тимошенков как очутился там?

— Я думаю, не случайно. Наверное, он Томскую и нашел. Или... сам и убил. Тоже весь в крови. Ужас! Ну, я говорю, что сейчас «неотложку» вызову, что ее в реанимацию надо. А Сафьянов возражает, нет, мол, окажите ей помощь вы! Ну, я позвонил Груберу. Он живет на Тверской. А я уже весь дрожал, тоже растерялся. Ищу ключи от шкафа с лекарствами, еле нашел. Ввел ей кофеин подкожно. Я вообще-то покойников боюсь.

— Томская уже была мертва?

— Не знаю. Тут Грубер примчался, и меня попросили выйти. Я только заметил, что Сафьянов о чем-то совещается с Грубером и Скромным.

— Как? И Скромный там был?

— Ну да. В конце концов они все-таки решили вызвать «неотложку». Но не хотели называть фамилию Томской. Еще бы. Такое пятно на репутации Большого театра, а заодно и на премьер-министре. Газетчики слетелись бы, как мухи на мед. Ну, и «неотложка» приезжает, надо сказать, удивительно быстро. Сафьянов тут же поднялся на второй этаж, чтобы зря не светиться. А о Галине Николаевне мы сказали, что не знаем, кто это. Услышали, мол, шум на улице, выбежали и видим женщину с проломленным черепом.

— А как же костюм Снегурочки?

— Нет, она была в обычном платье, без пальто.

— А в больнице не могли опознать ее?

— Да нет, у нее лицо было в таком состоянии...

— А если она очнется?

— Ну, не знаю. Это не моя забота.

— И как по-вашему, кто ее так?..

— Не знаю. Может быть, сам Сафьянов. Приревновал, например.

— А если я допрошу Грубера?

— Он вам ничего не скажет.

— Тогда вы мне сейчас скажите: если Грубера не будет в поликлинике, ну, уйдет на пенсию, уволят, мало ли что может случиться, так вот, кто в таком случае займет его место?

— Это не я решаю. В любом случае новый врач должен заменить оборудование.

— Понятно. А куда же увезли Томскую?

— В Склифосовского, конечно. Слушайте, а мне ничего не будет? Я же вроде как на самого премьера бочку качу.

— Нет, ничего не будет. Даже орден дадут.

— Не шутите. Я серьезно спрашиваю.

— А я вам серьезно отвечаю. Законам ведь все обязаны подчиняться. — Степанов иронически усмехнулся.

Книгина эта усмешка, кажется, покоробила. Но тут Степанов увидел сына. Николай с несколькими приятелями возвращался из института.

— Коля, — окликнул следователь.

Сын подошел.

— Скажи Юре, что вы оба мне сейчас понадобитесь.