Книга Знахарь 5, страница 47 – Павел Шимуро

Рецепт ранга E+ работал как фундамент. Он давал телу опору, на которую можно поставить ногу.

Я перевёл «Эхо» на Нийю.

Она сидела у костра, как и час назад. Грудная девочка спала на её руках, мальчик играл рядом, ковыряя палкой землю. Нийя смотрела в огонь, и я не мог видеть её лица на таком расстоянии, но «Эхо» показывало всё остальное: аорту, в которой мицелий выел уже треть мышечной стенки, трещину, которая при каждом ударе сердца раскрывалась чуть шире, чем час назад, и давление крови, которое медленно, неумолимо делало своё дело.

…

К полудню кристаллы в Кроне разгорелись в полную силу, и в лагере стало почти светло. Горт принёс мне воду и полоску вяленого мяса — я машинально сжевал и то, и другое, не отрывая «Эха» от южного лагеря.

Семьдесят шесть ударов. Давление чуть поднялось. Трещина в стенке аорты расширилась ещё на десятую долю миллиметра. Если бы у меня был операционный стол, свет, инструменты, запас крови и хотя бы один ассистент, знающий, что такое зажим Сатинского, я бы мог попытаться — наложить заплату на аорту, укрепить стенку, вычистить мицелий слой за слоем, как снимают краску с картины.

Но у меня была деревянная стена, глиняные склянки и навык, позволяющий видеть, как человек умирает, в мельчайших подробностях.

Нийя кашлянула.

Стенка не выдержала.

Женщина прижала руку к груди. Посмотрела вниз, на спящую девочку, и я увидел, как её другая рука медленно и осторожно легла на голову ребёнка.

Потом она опустила голову и замерла.

Двадцать три секунды от кашля до остановки сердца. Я считал каждую.

Дейра была рядом раньше, чем я успел выдохнуть. Подхватила грудную девочку из обмякших рук, прижала к себе, одновременно опуская Нийю на землю. Мальчик стоял в трёх шагах — палка всё ещё в руке, и смотрел на мать, не понимая, почему она легла посреди дня.

Я отвёл «Эхо» от южного лагеря.

Мои руки лежали на перилах стены, и обнаружил, что сжимаю дерево так, что побелели костяшки. Разжал пальцы. Вдохнул. Выдохнул.

Восемьдесят шесть пульсов.

Горт нашёл меня на стене через полчаса, когда дым от утренних костров мешался с влажным воздухом Подлеска.

— Южный лагерь просит ткань, — сказал он. Голос был ровным, но он не смотрел мне в глаза. — Для тела.

— Обёрнут и сожгут. Протокол, Горт. Мёртвая органика. Бран знает, как строить костёр.

— Дети?

— К Кейну. Он возьмёт.

Горт помолчал.

— Она знала? — спросил он наконец.

Я подумал о том, как Нийя положила руку на голову дочери.

— Да, — сказал ему. — Думаю, знала.

Горт кивнул и ушёл. Я остался на стене.

…

Старик ушёл тише.

К вечеру его почки остановились окончательно. «Эхо» зафиксировало это как постепенное угасание пульсации в почечных артериях. К тому моменту интоксикация была такой, что он уже не приходил в сознание. Дыхание стало поверхностным, потом прерывистым, потом замолкло.

Ночью Бран выстроил второй костёр рядом с первым.

Два столба дыма поднимались в темноту Подлеска, оранжевые искры кружились, гасли и уносились вверх, к невидимым в ночи кронам. Запах горящего дерева и горящей плоти мешался с сырым лесным воздухом, и я стоял на крыше мастерской, наблюдая за этим из-за стены, потому что это единственное, что я мог сделать для двух людей, которых не сумел спасти.

Кейн принял обоих детей Нийи без единого слова. Я видел, как он расстилал дополнительную шкуру рядом со своим лежбищем, как укладывал мальчика, как Мива протянула руку и взяла грудную девочку осторожно, как берут что-то бесконечно хрупкое.