Книга Знахарь 4, страница 98 – Павел Шимуро

Я остановился на краю поляны и дышал. Воздух был холодным и тяжёлым, и привкус металла стал сильнее, похожий не на медь, а на кровь, ту самую субстанцию Кровяных Жил, которую я чувствовал при контакте с грунтом. Только здесь она была повсюду: в воздухе, в земле, в моих лёгких, и каждый вдох покалывал горло, как если бы я вдыхал мельчайшие иглы.

Тарек стоял за моей спиной. Его дыхание было ровным, но я чувствовал его напряжение.

— Вот оно, — сказал я.

Тарек посмотрел на пень, потом на меня.

— Выглядит мёртвым.

— Дерево мёртво. А то, что в нём, очень даже живо.

Шагнул на поляну. Первый шаг по голой земле, и контур отозвался так, будто я наступил на оголённый провод. Информация хлынула через стопы вверх по ногам, в позвоночник, в солнечное сплетение. Витальное зрение вспыхнуло с такой интенсивностью, что я на секунду потерял обычное зрение, и мир перед глазами превратился в трёхмерную карту энергетических потоков.

Двенадцать магистральных корней.

Я видел их теперь не как древесину, а как каналы. Каждый корень нёс сигнал, и каждый сигнал отличался от соседнего, как отличаются частоты радиостанций. Три корня, уходившие на север и северо-запад, несли высокочастотную пульсацию, словно некие команды для обращённых у стен деревни. Четыре корня, тянувшиеся на восток и юго-восток, транслировали что-то другое: длинные, медленные волны, похожие на навигационные маяки, которыми колонны ориентировались на марше. Два корня шли на запад, к группе из сорока одного обращённого, который двигался к деревне. Три корня уходили вертикально вниз, в глубину, туда, где на четырёх-пяти метрах начиналась зона влияния Жилы.

Мицелий не создал эту систему, я видел это с абсолютной ясностью. Корневая архитектура Виридис Максимус формировалась столетиями — живое дерево прокладывало каналы, углубляло связи с породой, выстраивало инфраструктуру, которой пользовалась вся экосистема. Когда дерево погибло, каналы остались — пустые, сухие, с идеальной проводимостью — мёртвая древесина была лучшим кабелем, чем живая, потому что не сопротивлялась. Мицелий занял готовую сеть, как оккупационная армия занимает дороги побеждённой страны.

— Стой здесь, — сказал я Тареку. — Если упаду, не трогай меня. Если потеряю сознание, то считай до ста. Если к ста не приду в себя, тащи обратно.

Тарек снял руку с моего плеча. Он отступил на три шага, встал у ближайшего мёртвого ствола и перехватил копьё двумя руками. Его лицо было невидимым в темноте, но голос, когда он заговорил, был ровным и спокойным.

— Варган говорил, что лекарь Наро слушал землю, прежде чем лечить. Прикладывал ухо к камню и ждал.

— Знаю.

— Он говорил ещё кое-что. Что Наро дважды пытался слушать Жилу, и оба раза потом лежал три дня без сознания. На третий раз получилось, но первые два его чуть не убили.

Я обернулся. Тарек стоял неподвижно, и его силуэт на фоне мёртвых стволов был похож на тень копья, воткнутого в землю.

— Это ты к чему? — спросил я.

— К тому, что Варган просил тебя не ходить в одиночку, — ответил Тарек. — А меня просил не давать тебе умереть. Так что делай, что должен. А я сделаю то, что должен я.

Мне не нужно было отвечать. Я повернулся к пню и положил на него обе ладони.

Кора давно сгнила. Под пальцами была голая древесина — сухая, плотная, шершавая, как наждачная бумага. И на ней, как рельефная карта горной страны, лежал мицелий: чёрные жилы толщиной от нитки до мизинца, переплетённые в сеть, которая покрывала всю поверхность среза. Мицелий был тёплым на ощупь.