Книга Знахарь 4, страница 83 – Павел Шимуро

Люди слушали, и в их лицах я видел не страх, а ту особую сосредоточенность, которая появляется, когда человек получает задачу, которую может выполнить. После дней беспомощности, после скрежета за стеной и стонов из загона, простая физическая работа была почти подарком.

Я передал Брану плошки.

— По две на бригаду. Вместо кистей используйте размочаленные ветки, а не тряпки. Тряпка впитывает слишком много, расход вдвое больше. И скажи им: если бальзам попадёт в глаза, сразу промыть водой немедленно, не тереть. Сок красножильника жжёт роговицу, как кислота.

Бран кивнул, взял плошки и раздал бригадам. Люди разошлись, и через минуту я услышал стук. Кирена и двое плотников прибивали доски к внутренней стороне частокола, сооружая помосты, с которых можно было дотянуться до верхнего края бревен и перегнуться наружу.

Я пошёл вдоль стены.

Южный участок уже покрыт подсохшим слоем, потемневшим до цвета старой бронзы. Я прижал левую ладонь к корню ясеня, что выходил из земли у самого основания частокола, и контур замкнулся на выдохе.

Витальное зрение вспыхнуло.

Мир расширился, и я увидел то, что было скрыто за досками: шестерых обращённых у южной стены, на расстоянии от трёх до пяти метров от бревен. Их руки двигались в земле, но движения были замедленными, неуверенными. Мицелий в их телах пульсировал, но сигнал, который шёл к стене, рассеивался в полуметре от обработанных бревен, как свет фонаря, упёршийся в зеркало.

Бальзам не убивал сигнал — он отражал его, и отражённый сигнал уходил обратно в решётку, и решётка получала ответ: «Здесь пусто, здесь ничего нет».

Первая бригада добралась до западной стены. Я слышал их сверху — скрип помостов, тяжёлое дыхание, шлёпанье кистей по дереву. Бальзам ложился на бревна густо, неровно, но плотно, и я чувствовал через корневую сеть, как с каждым новым мазком «зеркало» расширялось, закрывая ещё один метр, ещё один, ещё.

Эффект наступил не сразу.

Сначала замолчала южная стена. Шестеро обращённых замерли одновременно, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Руки зависли над землёй, пальцы разжались, и комья грязи посыпались обратно в ямы, которые они рыли. Потом тот же эффект прокатился на западе — пятеро обращённых остановились, и их головы медленно поднялись, и чёрные глаза уставились в никуда.

Один за другим они начали подниматься.

Это выглядело как пробуждение лунатика — тело встаёт, потому что нет причины оставаться на коленях, и ноги несут его прочь, не от чего-то, а просто потому, что стоять на месте больше незачем. Они брели от стены, покачиваясь, и каждый шаг был неуверенным, как шаг пьяного, и через десять шагов первый из них остановился, и через двадцать остановился второй, и через тридцать третий, и они стояли между деревьями, серые фигуры на сером фоне, и покачивались, как деревья на ветру, только ветра не было.

Скрежет стихал.

Я шёл вдоль стены, и с каждым шагом мир становился тише. Сначала умолк южный участок, потом западный, потом восточный, и последним замолчал северный, где третья бригада заканчивала работу, и тишина, которая пришла на смену скрежету, была не просто отсутствием звука — она была физической, давящей, такой плотной, что я слышал собственное сердцебиение, и дыхание Горта в трёх шагах за спиной, и далёкий стук молотка, которым Кирена добивала последний помост.