Книга Знахарь 3, страница 32 – Павел Шимуро

Кирена нагнулась и втянула воздух.

— Ну, грибом пахнет. Землёй. Чуть с орешком.

— Теперь этот. — Я разрезал ножку больного.

Кирена понюхала. Лоб сморщился.

— Кислит.

— Ещё?

— И… железом тянет? Как ржавый нож.

— Вот. Это и есть отличие. Здоровый гриб пахнет землёй и орехом, больной же кислит и ржавчиной отдаёт — не всегда сильно, иногда еле-еле, но если нос приучить, то может и учуешь.

Кирена выпрямилась. Посмотрела на кучку чистых грибов, потом на три отбракованных.

— Значит, с восточного края больше не собирать.

— Не собирать. И корнеплоды оттуда тоже не трогать, если есть. Всё, что растёт на корнях, тянущих к востоку, сейчас под вопросом.

— А южная грядка?

— Пока чистая.

Кирена кивнула. Сложила чистые грибы обратно в корзину аккуратно, как складывают вещи перед дорогой. Больные оставила на столе.

На пороге обернулась.

— Спасибо, Лекарь.

Без иронии. Без привычного прищура, с которым она смотрела на меня первые месяцы, когда взвешивала каждое моё слово, как монетку на зуб. Коротко, сухо, по делу. И ушла.

Горт проводил её взглядом.

— Ты слыхал? Кирена спасибо сказала. Без «но» и без «ежели».

— Слышал.

— Это ж первый раз.

Я взял три больных гриба и бросил в огонь — они зашипели, съёжились, от них потянуло горьким дымом.

— Запиши: грибы с восточного края заражены. Индикатор: кислый запах среза, привкус ржавчины. Южная грядка чистая. Проверять каждые три дня.

Горт заскрипел палочкой по коре.

…

Амбар стоял между домом старосты и мастерской Кирены — бревенчатый сруб с низкой крышей, крытой корой и дёрном. Дверь тяжёлая, на кожаных петлях, и Дрен менял их позавчера, ибо свежие ремни ещё блестели жиром.

Я толкнул дверь и вошёл. Внутри царил полумрак, запах зерна, вяленого мяса и сухой пыли. Свет сочился сквозь щели между брёвнами, рисуя полосы на земляном полу.

Аскер стоял у дальней стены спиной ко мне, руки на поясе. Перед ним — мешки. Он считал. Губы шевелились, пальцы загибались, и каждый раз, когда он доходил до десятка, рука опускалась и ладонь хлопала по мешку глухо, коротко, как печать.

Рядом с ним, прислонённый к стене, стоял кусок коры Обугленного Корня. На его поверхности виднелись свежие засечки — ровные ряды, по пять, перечёркнутые шестой. Система учёта, которую Аскер вёл с тех пор, как стал старостой. Засечка — значит мешок. Строка — скорее всего, неделя. Крест же некое списание. Простая арифметика, которая держала деревню на плаву.

Он не обернулся на скрип двери — знал, кто вошёл, или ему было всё равно.

— Шесть, — сказал Аскер, не поворачиваясь. — Шесть мешков зерна. Три связки вяленого мяса, и то одна подпорчена — крысы добрались. — Он хлопнул по последнему мешку и наконец повернулся. — Двадцать дней, Лекарь. Если растянуть кашу пожиже и не кормить собак — двадцать пять.

— Собак в деревне нет.

— Это к слову.

Он прошёл к коре, снял её со стены, положил на бочку между нами. Засечки видны чётко: четыре строки заполнены, пятая начата. Два креста на третьей строке списания — пропавшие припасы.

— Дичь ушла, — Аскер говорил, как диктовал. — Тарек ставил силки три дня — пусто. Даже Прыгунов нет. Олень один, и того забивать нельзя. У Брана двое мелких, у Илки пацан — без молока зимой они не протянут.

Я кивнул.

— Грибы Кирены — подмога, — продолжил он. — Но одними грибами сорок семь ртов не прокормишь — нужно мясо.