Книга Знахарь 2, страница 88 – Павел Шимуро

Ссыпал в плошку. Залил тёплой водой из чайника, что стоял на краю печи. Размешал пальцем. Вышла чёрная взвесь, отвратительная на вид.

Женщина смотрела на плошку, потом на меня.

— Он это не выпьет.

— Выпьет, иначе к утру встать не сможет. И не факт, что проснётся. Держи ему голову.

Её лицо дрогнуло и побелело, но она не заплакала, и за это я её уважал. Подсела к сыну, осторожно приподняла, подложив руку под затылок. Мальчишка застонал, открыл глаза — мутные, красные.

— Мам…

— Тихо, Рыжик. Лекарь поможет. Надо выпить.

Я поднёс плошку к его губам. Ребёнок увидел чёрную жижу и отвернул голову.

— Не буду…

— Будешь, — сказал это ровно, без нажима. — Три глотка. Как воду. Она невкусная, но не ядовитая. Я сам такую пил.

Вранье, но мальчишке было не до проверки фактов. Он посмотрел на мать, на меня, снова на мать. Она кивнула.

Первый глоток. Скривился, дёрнулся. Второй. Третий, четвёртый, я наклонял плошку медленно, давая ему время глотать. Чёрные ручейки потекли по подбородку, запачкали рубашку.

На пятом глотке его согнуло пополам.

Я едва успел убрать плошку и подставить миску, которую Горт уже держал наготове. Мальчишку вывернуло. Чёрная каша хлынула в миску, и вместе с ней куски непереваренных грибов — склизких, буроватых, в слизи и желчи. Запах ударил по комнате — кислый, тошнотворный.

Женщина отшатнулась, зажала рот рукой. Кирена не шелохнулась.

— Нормально, — сказал я. — Так и нужно. Ещё пусть.

Через минуту наступил второй приступ. Рвота жёлтая, без угля. Желудок выбросил то, что держал. Грибов больше не было. Хорошо.

Мальчишка обмяк, дрожал. Я положил руку на живот — мягче. Напряжение уходило, как воздух из проколотого мяча.

— Воду, — сказал я Кирене. — Тёплую, не горячую. И мёд, если есть. Нет, оставь… Просто воду.

Кирена кивнула, сняла с печи чайник.

Я дал мальчишке пить по глотку, с паузами. Он пил послушно, без сопротивления. После третьего глотка закрыл глаза и расслабился в руках матери. Дыхание выровнялось. Губы порозовели не сразу, медленно, будто краска возвращалась.

— До утра не кормить, — вытер руки о тряпку, поданную Гортом. — Только вода тёплая, каждый час по три-четыре глотка — не больше, желудок сейчас раздражён, и большой объём спровоцирует новый спазм. Если к вечеру боль вернётся, или начнёт желтеть кожа, или белки глаз, зовите сразу.

Женщина кивала на каждом слове, прижимая сына к себе.

— Что это за грибы? — спросил я у Кирены. — Ты говоришь, скотина от них дохнет. Как быстро?

— К следующему утру обычно. Телок Варгана в позатом году слопал два и к рассвету лежал. Пузо раздуло, пена изо рта.

— Телок крупнее мальчишки. Значит, концентрация токсина у ребёнка выше. Ему повезло, что желудок не принял всё целиком, а часть — видимо, он прожевать не смог и выплюнул.

Кирена стояла у двери, прислонившись плечом к косяку. Скрестила руки. Смотрела на меня тем взглядом, который я уже научился читать за эти недели.

— Наро, — начала она, и на секунду запнулась, подбирая слова, — Наро от живота полынный настой давал. Горький до слёз, но помогал потихоньку. А ты — золу.

— Не золу, а уголь.

— Уголь — та же зола, только недопалённая. Его в печке полно. Его коза жуёт, когда пузо прихватит. А ты из него лекарство сделал. Как?

— Уголь пористый. Внутри у него тысячи маленьких дырок, которые глазом не видно. Яд попадает в эти дырки и застревает — не проходит дальше, в кровь. Потом организм выбрасывает уголь вместе с ядом через рвоту или… — я замялся, подбирая деревенский аналог слова «дефекация», — … ну, через задний ход. Трава лечит после отравления, а уголь ловит до.