Книга Знахарь 2, страница 83 – Павел Шимуро

Покалывание пришло через пять секунд — быстрее, чем вчера, чем когда-либо. Тепло поднялось от кончиков пальцев к запястьям, миновало их без задержки и пошло дальше, вверх по предплечьям, по тыльной стороне, где кожа тоньше и вены ближе к поверхности. Середина предплечий. Ещё выше. Точка, где локтевая артерия проходит ближе всего к коже. Я знал анатомию достаточно хорошо, чтобы понимать: ощущение следует за сосудами.

И там, в этой точке — толчок.

Не мой пульс — другой ритм — медленнее и глубже.

Раз. Два. Три. Толчок. Раз. Два. Три. Толчок.

Я не двигался, не дышал — считал.

Ритм не менялся — ровный, как метроном, как качание маятника. Моё сердце билось в своём темпе — семьдесят с чем-то ударов в минуту, а это шло отдельно — поверх, или снизу, или рядом, и не мешало, не конкурировало, а просто было. Мир дышал, и я впервые слышал этот вдох ладонями, передававшими чужую частоту через вены в грудную клетку.

Десять минут. Время я определял по собственному дыханию — привычка из операционных, где не всегда видны часы. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Тридцать дыхательных циклов.

На одиннадцатой минуте поток ослаб. Тепло отхлынуло, толчки стали реже, мельче, и через несколько секунд растворились. Руки остались просто руками в земле — испачканные, с грязью под ногтями. Каналы опустели, как трубы, через которые перестали качать воду.

Я вытащил ладони и размял пальцы.

Раньше стена стояла на запястьях. Поток доходил до них и гас, будто упирался в заслонку. Сегодня заслонка отступила к локтям. На двадцать сантиметров выше. На двадцать сантиметров ближе к сердцу.

Прогресс, которого не покажет никакая система, потому что его нельзя выразить в процентах. Тело учится пропускать через себя то, чему я не знаю названия. Субстанция, энергия, витальность, местные называли бы это Кровью нового мира, я называл это покалыванием в венах и чужим пульсом в точке над локтем. Неважно, как назвать. Важно, что оно идёт глубже.

Медный свет деревенских кристаллов лёг на грядку. Вечерело. Я сидел на корточках, разглядывая ризоиды, которые ползли в землю миллиметр за миллиметром, и думал о том, что сам делаю то же самое. Корни, которых не видно снаружи. Медленные, упрямые, ищущие грунт, в котором можно удержаться.

Шаги. Лёгкие, торопливые. Я обернулся.

Горт стоял у угла дома. Руки сцеплены перед собой, лицо спокойное, но глаза, те самые, которые блестели, когда он сдерживал что-то, чему не хотел давать воли.

— Лекарь, — он подошёл ближе, присел рядом на корточки. — Мать села. Сама. Без опоры, без подушек. Спину держит.

— Долго сидела?

— Пока миску не доела. Мясо и каша, всё до крошки. Потом легла, но не потому что не могла, а потому что устала. Сама сказала: «Хватит на сегодня, сынок, положи-ка обратно».

— Правая рука?

— Ложку держала. Ну, не то чтобы крепко, два раза уронила. Но поднимала. И пальцы шевелятся, все пять. Вчера мизинец не слушался, а нынче уже гнётся.

Я кивнул. Реиннервация шла с предсказуемой скоростью: проксимальные мышцы первыми, дистальные последними. Мизинец, самый дальний от центрального нерва, он восстановится последним. Но раз начал двигаться, значит, сигнал дошёл.

— Ещё она спросила, — Горт замолчал на секунду, подбирая слова. — Спросила, где отец. Не «позови отца», а «где он, давно не заходил». Помнит. Раньше путала, думала, что он рядом сидит, а он на охоте был. А тут спросила нормально, ну, как здоровый человек спрашивает.