Книга Знахарь 2, страница 50 – Павел Шимуро

Подошёл ближе. Овраг был не глубоким — метров пять, но склоны круто уходили вниз, покрытые осыпающимся грунтом и корнями. Корни торчали из стен, как рёбра скелета, переплетаясь между собой. По ним предстояло спускаться и подниматься.

— Батька меня тут ловить учил, — Горт кивнул на дно. — Там Прыгуны бегают по утрам. Наро ругался, говорил, не лезь, убьёшься, а я всё равно лазил.

Он спрыгнул на первый корень, как будто это было не сложнее, чем шагнуть со ступеньки. Качнулся, перехватился, нырнул ниже. Через полминуты уже стоял на дне, задрав голову.

— Ну чего? Спускайтесь, тут просто!

Просто для тринадцатилетнего мальчишки, который вырос в лесу.

Я сел на край, свесив ноги. Нащупал корень поплотнее, уперся руками, начал спуск — медленно, контролируя каждое движение. Корни были скользкими от сырости, грунт крошился под ногами.

На середине склона всё пошло не так.

Грудину сдавило.

Не резко, а медленно, как будто кто-то накинул на рёбра петлю и начал затягивать. Я замер, вцепившись в корень обеими руками. Периферическое зрение потемнело сначала по краям, потом глубже, сужая мир до тоннеля. Пальцы онемели. Колени подогнулись.

Пять секунд. Шесть.

Я повис на одних руках, упираясь носками в выступ. Тело стало чужим, тяжёлым, как мешок с песком. Горт что-то кричал снизу, но звуки доходили глухо, через слой ваты.

Дышать через нос, медленный выдох через рот. Раз. Два.

Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось снова — неровно, толчками.

Семь секунд. Восемь.

Темнота отступила. Мир вернулся на место сначала размытый, потом чуть чётче. Я висел на корне, и руки дрожали так, что кора впивалась в ладони.

— Лекарь! — Горт стоял прямо подо мной, запрокинув голову. — Вы чего? Застряли?

— Подожди. — Голос вышел хриплым. — Сейчас пройдёт.

Я считал. Двадцать ударов. Тридцать. Пульс выравнивался, но не до конца — оставался рваным, с микропаузами. Восемьдесят четыре в минуту. Без фибрилляции, но с экстрасистолами.

Три эпизода за трое суток.

В Первой городской я видел эту прогрессию сотни раз. Тишина, тишина, потом два эпизода за день, потом три, потом одышка в покое. Между «три эпизода» и «постельный режим» обычно проходило десять-четырнадцать дней.

С поправкой на молодое тело, на стимулятор Мха, на культивацию, которая, может быть, чуть-чуть укрепляла сосуды.

Две недели или три — не больше.

Заставил руки двигаться. Нащупал следующий корень. Опустил ногу. Ещё шаг. Ещё. Грунт осыпался из-под подошв, но я держался, стиснув зубы.

Дно оврага ударило в пятки. Я качнулся, едва не упал, но Горт был рядом — подставил плечо.

— Вы белый весь, — сказал он тихо. — Как Мамка, когда плохо ей было.

Я не ответил. Стоял, упираясь рукой в его плечо, и ждал, пока мир перестанет качаться. Запах сырой земли лез в ноздри, густой и тяжёлый.

— Ничего. — Я убрал руку, выпрямился. — Идём.

Горт смотрел на меня снизу вверх. В глазах не было страха, скорее то сосредоточенное внимание, с которым дети смотрят на взрослых, когда пытаются понять что-то важное.

Он не спросил — просто кивнул и пошёл вперёд, но теперь он не бежал — шёл рядом, чуть сбоку, подстраиваясь под мой шаг. Как будто боялся, что я снова замру посреди движения.

Противоположный склон дался тяжелее. Руки всё ещё дрожали, корни казались скользкими, как намыленные. Горт лез первым, показывая, куда ставить ноги. Время от времени оглядывался — не чтобы поторопить, а чтобы убедиться, что я справляюсь.