Онлайн книга «Знахарь 2»
|
На четвёртом рейсе я полез за перегноем и почувствовал покалывание. Не после отдыха, не на выдохе — во время нагрузки. Пальцы, ладони, запястья. Тёплые уколы, почти приятные, пока мышцы работали, пока кровь толкалась в жилах быстрее обычного. Не остановился. Зачерпнул ещё горсть, бросил в корзину. Покалывание держалось секунд десять и ушло, но я запомнил. Тело реагирует на кровоток, на ускорение — субстанция из Мха, которая уже циркулирует в крови, проталкивается в закрытые каналы давлением пульса. Логично. Просто. И объясняет, почему культивация крови привязана к физической нагрузке. Пятая ходка была последняя. Яма обеднела, но не опустела: я оставил слой на дне, сантиметров пятнадцать, чтобы бактерии продолжали работу. Если подкармливать яму новой органикой, то через два месяца будет новая порция. Цикл. У грядки росла тёмная куча. Я присел, разровнял руками, распределяя перегной ровным слоем. Толщина с ладонь — достаточно, чтобы Мох укоренился, но не настолько глубоко, чтобы корни утонули. Горт стоял рядом, вытирая лицо подолом рубахи. — Чего дальше? — Вода — два кувшина. Он убежал. Я остался один у грядки, и на секунду позволил себе просто смотреть. Тёмная полоса перегноя вдоль стены — метра два в длину, полметра в ширину. Горт притащил воду. Я пролил грядку медленно, тонкой струёй, давая влаге впитаться. Перегной потемнел, набух, осел. [АНАЛИЗ ПОЧВЫ: Грядка (западная, обработанная)] [Витальная субстанция: 5.4 %] [Влажность: 38 %] [Рекомендация: пригоден для неприхотливых видов (Кровяной Мох, Синюха)] Не восемь — не порог для Серебряного Папоротника или Солнечника, но Мху хватит. Мох цепляется за камни и голую глину. Пять процентов для него — роскошь. — Горт, после обеда пойдём за Мхом. — Куда? — На кладбище. Мальчишка моргнул, потом пожал плечами. — Ладно. Только тётке Гильде не говорите — она скажет, что мертвецов тревожим. … Антидот для Алли я сварил за полчаса. Руки помнили порядок: диски Лозы, тёплая вода, перламутровая основа. Экстракт. Эссенция. Пыльца. Кровь. Привычная последовательность, которая три дня назад вызывала дрожь, а теперь шла на автомате. Как кетгутовый шов — первый раз пальцы деревенеют, на пятидесятый думаешь о завтрашнем обходе. Отнёс склянку к Брану — тот встретил молча, как обычно, но отступил быстрее, пропуская в дверь, и стул пододвинул сам, а раньше я его двигал. Алли дышала ровно. Щёки порозовели ещё больше, губы влажные — Бран догадался смачивать их тряпкой. Я влил антидот сублингвально, подождал, проверил пульс — ровный, шестьдесят восемь ударов. — Она пальцами шевелила, — сказал Бран. Голос ровный, но он смотрел не на меня, а на руку жены. — Утром. Сама. — Знаю, Горт рассказал. Бран кивнул. Помолчал. Потом: — Долго ещё? — Токсин — два-три дня. Ноги — месяц или дольше. — Ходить будет? — Будет. Он снова кивнул. Развернулся к стене, поправил тряпку на перевёрнутом ведре, которое служило тумбочкой. Разговор окончен. Бран не из тех, кто говорит «спасибо». Он из тех, кто молча стоит лицом к брёвнам, пока внутри что-то отпускает пружину. … После полудня мы пошли на кладбище. Горт вёл. За северной стеной частокола, мимо колодца, по тропе, которую протоптали десятилетиями. Сто шагов, может чуть больше. Тропа вильнула за куст и упёрлась в три дерева. |