Книга Укротитель Драконов 4, страница 96 – Ярослав Мечников

Молчун, видно, заметил, и склонил голову, вопросительно и тревожно — с тобой нормально все?

Я дышал тяжело. Как с этим жить, думал я, как держать в себе это желание, как можно вообще, зная то, что знаю я теперь, оставить всё как есть, оставить этих существ — расколотые половины целого, родню по крови — в железе, под кнутом и голодом, оставить тех, кто их ломает, нетронутыми.

Я поднял голову.

— Нормально всё, — сказал я, и голос у меня вышел хриплым. — Нормально. Просто… дорогого человека потерял. И не отпустилось ещё. До конца не отпустилось.

Молчун смотрел на меня, и в его тёмных глазах было неподдельное сочувствие, как у человека, который сам терял и молчал об этом годами.

Потом он встал, подошёл, и осторожно положил мне руку на плечо, и я почувствовал, что он сейчас сопереживает — по-человечески, по-братски.

После того разговора я восстанавливался ещё несколько дней, и за всё это время Рэн ко мне так и не зашёл ни разу, словно у него были дела поважнее, чем сын, ради которого он пригнал к краю света живую осадную машину.

Я старался не думать об этом, а думать о собственном теле, которое к тому времени уже слушалось меня почти как прежде, так что я мог спокойно ходить по комнате, приседать у стены, разминать заживающую ногу, и боль из выматывающей превратилась в глухую, что не мешает двигаться.

И вот тогда же я заметил то, что мне совсем не понравилось: мне дали ясный приказ — комнату не покидать. Это был тревожный звоночек, и я понял его сразу.

По сути меня снова держали в клетке, только теперь клетка была почище и потеплее прежних, и держал меня уже не Грохот, а отец, который, выходит, сам не знал, чего от меня ждать, — то ли я улечу при первой возможности, то ли натворю чего-нибудь такого, что обрушит его тонкую игру с кланом и Советом.

Доверия ко мне у него не было ни на грош. Я был узником. И нужно было это менять, показать ему, что я на его стороне, потому что другого выбора у меня попросту не оставалось.

Поэтому я подошёл к двери. Постучал. А когда снаружи отозвался тот самый человек от клана, что носил мне еду, попросил его позвать сюда Рэна и передать, что сын хочет с ним поговорить.

Человек от этих слов заметно напрягся, я услышал, как он переступил с ноги на ногу, и тогда я добавил, негромко:

— Это в ваших же интересах — просьбу мою исполнить. В твоих, и тех, кто тебя послал.

Он помолчал за дверью, потом буркнул что-то невнятное и ушёл.

Я остался ждать, разминая ногу, перенося вес с пятки на носок и обратно, прислушиваясь к тому, как внутри меня тлеет тепло, которое я притащил из пустоты Каменной Утробы, и которое, как я уже понял, помогало мне держаться, когда прежний Аррен сорвался бы в крик или в слёзы.

Минут через десять дверь отворилась, и на пороге встал Рэн — руки за спиной, плащ припорошён снегом. Лицо закрытое и непроницаемое. Я стоял посреди комнаты, выпрямившись, и кивнул ему приветственно.

— Здравствуй, отец.

И тут я снова почувствовал, как этот покой работает на меня, как он держит мой голос ровным, а чувства мальчишки — обида, страх, тоскливое желание услышать хоть одно доброе слово, — которые ещё недавно лезли наружу и мешали думать, теперь молчат, придавленные чем-то куда более старым и спокойным.

Рэн, кажется, увидел это спокойствие и едва заметно склонил голову.