Книга Укротитель Драконов 4, страница 74 – Ярослав Мечников

Я не открыл глаз. Знал — открою, и весь рой мыслей поднимется снова, заполонит голову. Нет. Есть эти шаги. И больше ничего. Я не стану думать о том, что будет дальше, не дам уму шанса.

Шаги шли неспешно, мягко, почти неслышно.

И вдруг, ни с того ни с сего, всплыло из глубины воспоминания. Из памяти Аррена. Дед. Громовой Очаг, тёплый бас, тяжёлая рука на детском плече. Он говорил тогда мальчишке перед первым яйцом, и мальчишка не услышал. Дед говорил, что людям мнится, будто чем дольше они обдумывают наперёд, тем умнее поступят, когда придёт час действовать. Но это ложь. Человеческий ум глуп и мелок. Истинное, мудрое действие идёт не от ума, а от чего-то куда более древнего, чем разум одного человека. И соединиться с этим древним можно только тогда, когда отпустишь всякую попытку держать и править.

Аррен тогда не понял. Сотни раз он представлял себе, как поведёт ладонями по скорлупе, как потянется внутрь, как всё сделает правильно. И яйцо смолчало.

А теперь смысл дошёл до конца. Только дошёл он не до Аррена — Аррена больше нет. Дошёл до другого человека, занявшего его тело.

Шаги остановились и смолкли. Только эхо ещё прокатилось по своду пещеры и угасло где-то наверху.

Она не сказала ни слова. Я слышал лишь, как она вертит что-то в руках — что-то перекидывает, ловит, пропускает между пальцев. Кнут, может, или ещё какую снасть. Неважно. Я не думал о том, что это. Я слушал, как стучит моё сердце, и держался за этот стук.

— Падааль, — прошелестело наконец из темноты.

И от этого шипящего голоса по коже пошёл мороз — потому что в нём было что-то от голоса Репья, искажённого, мглорождённого. Что-то родственное.

— А ты мне с-с-сразу глянулся, — продолжала она тихо, лениво, будто рассуждая сама с собой. — Не червём ты мне глянулся и не как будущий крюк. Просто мордочка с-с-смазливая пришлась по душе, я такие люблю-ю. Мне их жаль даже бывает, та-ак жаль.

Слова просачивались сквозь звуки, искали ход к моим чувствам, к отвращению и страху, что всё ещё дремал под рёбрами. Я не пускал смысл дальше слуха. Голос и шелест — и больше ничего.

— Люблю, когда такую мордочку зажмёш-шь, — голос стал ниже и мягче. — Промеж ног зажмёшь, чтоб дышать нечем стало. И мордочка эта старается. Изо всех сил с-с-старается, чтоб мне сладко было. Потому что выбора у неё нет. Вот чего я хотела от тебя, падаль. С первого дня. И как же хорошо, что ночь у нас теперь долгая. Вся ночь впереди.

Что-то во мне дёрнулось и поползло к горлу — гадливое, холодное. Я слушал, как падает капля. Раз за разом.

Шаги тронулись снова. Медленно обошли меня по дуге.

— Воли в тебе много, — сказала она уже без игры. — Я теперь вижу. Лежишь вот, не дёргаешься, не кричишь и не просишь — готов уже принять. — Шорох ткани, скрип кожи. — Дурак бы решил, что это безволие. Что сломался уже, до меня. А я-то знаю — наоборот. По дыханию видно. По тому, как слушаешь меня, а смысла внутрь не пускаешь. Хитрый-й. Всё вижу, с-с-слышу.

Шаги остановились надо мной. Я чувствовал, как от неё тянет едким маслом, и звякнули мелкие когти на её ожерелье.

— А волю я люблю больше всего, — выдохнула она почти нежно. — Воля манит, и чем её больше, тем слащ-щ-ще ломать. А слащ-щ-ще всего то самое мгновение, когда в твари — а ты тварь, падаль, как и я тварь, как и все мы тут — гаснет пос-с-с-следний уголёк. Ради этого и живу.