Книга Укротитель Драконов 2, страница 24 – Ярослав Мечников

Дрейк в клетке зарычал. Низкий, утробный звук, от которого задрожали стенки загона.

— Но сейчас всё меняется, — продолжил Пепельник. — Грозовой оказался удачной находкой. Послушный, крепкий, без следов ломки на чешуе. Столичные заплатили за него вдвое против обычной цены. Благодаря тебе.

Он повернулся к клетке. Каменный дрейк стоял, упёршись лбом в решётку, и тяжело дышал. Бока ходили ходуном.

— Сегодня будет инициация. Новый набор Червей. Перед этим ты выйдешь на Арену. С ним. — Пепельник кивнул на дрейка. — И покажешь, что умеешь. Если выживешь, мы поговорим о твоём месте в Клане. Если нет, значит, ты не стоишь того, чтобы ставить на кон нашу репутацию.

Бычья Шея за его спиной присвистнул сквозь зубы, но ничего не сказал.

— Учти, — Пепельник чуть понизил голос, — на трибунах будут люди. Серьёзные. Те, что купили Грозового. Имперские закупщики, которые выбирают наш Клан, а не Горящее Небо и не Чёрных Крючьев. Для них это будет зрелищем. Для тебя, испытанием.

Он шагнул ко мне близко. Я чувствовал запах кожаного плаща и чего-то горького, похожего на Горечь, но крепче.

— Не думай о себе слишком много. Это тебе навредит. Делай то, что умеешь лучше всего.

Пепельник перевёл взгляд на клетку. Каменный дрейк снова ударил в решётку, и по загонам прокатился гулкий звон.

— Думай о нём. Ты ведь считаешь, что они разумны? Почти как мы, люди? Считаешь, что мы мясники, да, племенной?

Он повернулся обратно. Красные глаза смотрели в упор, и в них было что-то холодное и оценивающее, как у человека, который заглядывает под капот сломанной машины и прикидывает, стоит ли чинить или проще выбросить.

— А то, что ты говорил мне про новый дом. Про Клан, который дал тебе кров. Про благодарность. Это ведь была фальшь, которую ты думал, я не смогу разглядеть.

Я молчал, в груди что-то сжалось. Горло перехватило, от того, что он попал. С одной стороны попал, а с другой стороны нет.

— Я говорил правду, — сказал тихо.

Пепельник смотрел ещё секунду. Потом кивнул Псарям коротко.

Меня взяли за локти. Развернули. Повели обратно, вверх по ступеням, к Арене.

Мы шли по ступеням, и я не выдержал.

— Трещина.

Старик не обернулся. Шаркал дальше, сгорбившись, пластины на его броне позвякивали при каждом шаге.

— Сколько мне нужно продержаться? Как в первый раз? Полглотка?

Ничего. Близнецы за спиной сопели, переставляли ноги. Трещина молчал — не рабочее молчание, когда человеку нечего сказать, а другое — тяжёлое и набухшее, как нарыв. Я видел его затылок, бритый, в складках кожи, и шею, красную от мороза. Уши прижаты к голове.

Обижен по-своему, по-стариковски. Я был его выводком. Его Червём. А Червь на глазах у всего Клана плюнул на ритуал, который Трещина проводил, может, сотню раз. Подставил.

— Трещина. Вижу, что злишься на меня.

Старик дёрнул плечом. Не обернулся.

— Получилось так, как получилось. Ты ведь знаешь, что я здесь не по своей воле. Меня сюда засунули, и я живу, как могу. Но от того, что я умею и во что верю, отказаться не сумел. Пытался. Стоял перед Пепельником и пытался заставить себя взять этот кнут. Не вышло.

Ступени. Камень, снег, грязь. Хлюп, хлюп. Мои ботинки скользили, и я хватался за стену.

— За это меня бросили в Яму. Неделю зимой. Я понёс наказание и продолжаю нести. Не жалуюсь. Но ты пойми одно.