Книга Укротитель Драконов 2, страница 126 – Ярослав Мечников

Бычья Шея шевельнулся у стены, но промолчал.

— Грозовой был другой, — продолжил я. — С ним получилось договориться, потому что он по натуре думает наперёд. Каменный устроен иначе. Он проще и прямее. Для него есть свои и чужие, безопасно и опасно. Середины нет. И пока он заперт в клетке, окружён чужими запахами, чужими звуками, для него всё это место, весь загон, одна большая ловушка. Он не расслабится и не начнёт доверять.

Пепельник перестал крутить монету.

— Мне нужно его выводить, — сказал я. — Наружу, из клетки, каждый день, чтобы он видел что бывает по-другому. Бывает воздух, пространство, земля под лапами, и никто не бьёт. Если он свяжет выход из клетки с послушанием, с сотрудничеством, тогда можно формировать привычку. Тогда, может быть, получится вводить других людей. Но начинать нужно с прогулок. И на первых порах в загонах не должно быть никого. Ни Псарей, ни Крючьев.

Бычья Шея поперхнулся. Лицо побагровело, он откашлялся в кулак и уставился на меня круглыми глазами.

— Загоны освободить? — переспросил он хрипло. — Целые загоны? Для одного дрейка? Остановить работу⁉

Пепельник побледнел. Серая кожа стала совсем пепельной. Он медленно положил монету на стол.

— На цепи поведёшь? — спросил Пепельник тихо. — Или как?

Я знал этот вопрос. В центре, когда выводили крупных собак после реабилитации, первая прогулка всегда на длинном поводке — не коротком, чтобы зверь не чувствовал рывков, не без поводка, потому что доверие ещё не выстроено. Длинный поводок, десять, пятнадцать метров, чтобы иллюзия свободы была почти настоящей, но контроль оставался.

— Цепь, — сказал я. — Длинная. Метров двенадцать, пятнадцать. Чтобы он чувствовал пространство, но не мог уйти далеко.

Грохот молчал. Смотрел на меня одним глазом, тяжело и неподвижно.

— Если он тебя прикончит, — сказал Грохот, и голос его был ровный, будто обсуждал погоду, — а потом порвёт цепь и пойдёт по загонам. По клеткам чужим. По стенам. А рядом никого, потому что ты попросил убрать всех. Кто его остановит?

— Он меня не убьёт, — сказал я.

— Откуда знаешь?

— Он грел меня во сне. Охранял клетку, в которой я спал. Обнюхивал мне руку, когда обжёг случайно. Извинялся. Этот зверь считает меня своим. Своих не убивают.

— Убивают, — сказал Грохот. — Видел.

— Я тоже видел, — ответил я. — Когда своих ломают и предают. Я не буду его ломать и не буду предавать. Он это знает, я в это верю. Знает лучше, чем я умею объяснить словами.

Грохот не моргнул.

— А что он не вырвется? Не побежит? Это тоже знаешь?

— Нет. За это не ручаюсь. Цепь будет держать, но каменный сильный. Если захочет, может попробовать. Риск есть.

Я замолчал. В зале повисла тишина. Бычья Шея смотрел на Пепельника. Пепельник смотрел на Грохота. Тень в углу сидел неподвижно, руки на коленях.

— То, чем мы занимаемся, для клана непривычно, — сказал я. — Без рисков тут ничего не выйдет. Можно оставить его в клетке ещё четыре дня, и он будет слушать кнуты и визги через стенку, и к концу срока я приведу вам зверя, который жмётся ко мне и рычит на всех остальных. Это не то, что нужно имперцам. Нужно попробовать по-другому. Всё, что у меня есть, это чутьё, и оно говорит: дайте ему воздух, что бы он мог поверить что здесь безопасно.

Руки переглядывались. Бычья Шея на Пепельника. Пепельник на Грохота. Обратно.