Книга Укротитель Драконов 1, страница 16 – Ярослав Мечников

Лежал и смотрел на стену. Где-то рядом стонал парень на соседней койке.

Зачем я здесь? Не философски, а практически. Меня втягивает в эту реальность. Каждый шаг, каждое прикосновение, каждый вдох этого ледяного воздуха — притягивает глубже. Я не выбирал это тело, не выбирал это место, не выбирал эту жизнь. Но я здесь, и мне только что обработали раны. И я лежу на чужой койке в чужом мире и жду какую-то траву.

Шаги. Костяник подошёл с глиняной плошкой. Тёмная жидкость внутри густая, почти чёрная, с маслянистым блеском. Запах ударил раньше, чем мужчина поднёс плошку ближе. Горький, но с чем-то земляным и холодным, будто выкопанные корни, которые слишком долго пролежали в сырой почве.

— Что это? — спросил я.

— Горечь, — ответил Костяник. — Отвар из мглокорня. Растёт на самой кромке Пелены, там, где камень мокрый от неё. — Он держал плошку на весу, не торопился отдавать. — Раз спросил — значит, раньше не пил. Ну, слушай. Это не лекарство в обычном смысле. Это… помогает телу привыкнуть к высоте, к воздуху. И к тому, что внизу.

Мужчина помолчал, пожевал губами.

— Все, кто здесь дышит — пьют. Иначе полгода и загнешься от серой хвори. Легкие сажей забьются и привет. Горечь нутро дубит. Как мозоль на пятке, сначала больно, потом хоть по гвоздям ходи.

— Что будет? — спросил я.

— Жар. Башка поплывет. Блеванешь, если слабый. Сердце в галоп пойдет, не пугайся, не выскочит. Первый раз всегда, как кувалдой по затылку. Можешь вырубиться.

— Надолго?

— Как повезёт. На глоток, на десять. Может до следующего оборота колеса. Пей. Дно само себя не увидит.

Глоток, оборот колеса. Я не понимал ни одного слова, но переспрашивать не стал. Не сейчас. Смотрел на тёмную жидкость в плошке. Густая и маслянистая — пахнет так, будто землю смешали с полынью и подожгли.

Выбор? Вот только выбора не было. Не пить — остаться тем, кого Трещина назвал обмылком. В месте, где обмылки не живут долго. Пить — значит принять правила. Правила места, которое я не выбирал, в теле, которое не моё.

Я взял плошку — глиняная, тёплая от рук Костяника. Поднёс к губам и глотнул.

Вкус был хуже, чем запах. Горечь заполнила рот, забила горло, обожгла пищевод. Я подавился, закашлялся, глаза заслезились. Но проглотил, потому что выплёвывать было нечего — жидкость впиталась мгновенно, будто рот был сухой губкой.

Три секунды ничего не происходило.

А потом в висках зародился жар, как если бы кто-то развёл маленький костёр прямо за глазами. Он расползался от висков к затылку, оттуда вниз по шее, в грудь. Сердце ускорилось. Удар, удар, удар — быстрее, сильнее, я чувствовал его в горле, в кончиках пальцев, в разбитом виске.

Комната поплыла. Лампы размазались в жёлтые полосы. Лицо Костяника — размытое пятно, рот двигался, но звук отставал от движения.

— … привыкай… следующие порции… легче…

Голос уходил далеко, как по длинному коридору. Потолок качнулся, койка ушла из-под бока, и вместо стен, камня и масляного света пришла темнота.

Яйцо. Тёплое, гладкое, размером с мою голову. Скорлупа серо-синяя, с прожилками, похожими на молнии. Яйцо гудит изнутри, чувствую вибрацию ладонями, или это руки дрожат.

Камень под коленями холодный, с прожилками мха. Вокруг — люди, много людей. Лица не видны, только силуэты, тёмные на фоне серого неба. Кто-то стоит ближе, кто-то дальше. Все молчат.