Книга Системный Кузнец VIII, страница 98 – Ярослав Мечников, Павел Шимуро

Тварь, которую скинул с себя, лежала на спине, глядя в небо — челюсть дрожала, издавая треск, похожий на стрёкот кузнечика, но тело прижато к земле невидимой плитой.

— Тьфу ты, пропасть… — голос Брока звучал, словно из бочки.

Охотник выбирался из-под завала в двух шагах от меня. Мужик с отвращением отпихнул ногой цзянши, который упал ему на поясницу, и сплюнул.

— Гадость какая… Будто в выгребную яму нырнул, только вместо дерьма — эти уродцы.

Брок отряхнул куртку, брезгливо морщась. Его усы в пыли, а на плече пятно чёрной слизи.

Я поднял голову, осматривая периметр.

Костяная грядка замерла. Те десятки фигур, что поднимались из могил минуту назад, теперь снова стали частью пейзажа — кто-то рухнул на плиты, кто-то застыл на коленях, уткнувшись лбом в землю, как в молитве. Подавляющее поле, восстановленное до шестидесяти семи процентов, вдавило их обратно в небытие.

Взгляд второй — на Столпы.

Гранитный обелиск, который латал, теперь ровно гудел. Руна «Мёртвый Замок», вытравленная кислотой, сияла янтарно-синим светом. Этот свет не грел, а давил — воздух между столпами вибрировал, создавая марево.

Взгляд третий — наружу.

За невидимой чертой, в пяти шагах от барьера, стояли трое — те, что не прыгнули.

Гигант в ржавой кольчуге возвышался над кустарником — он не пытался прорваться, просто стоял и смотрел. Его белые глаза, лишённые зрачков, были направлены на меня. Рядом с ним замер ещё один — сгорбленный, с длинными руками до колен. Он скалился, обнажая гнилые клыки, и из его горла вырывалось тихое шипение, но черту тот не переступал.

Твари будто понимали. Инстинкт или остатки разума подсказывали им: шаг вперёд — и станешь кучей костей, как остальные.

— Ждут, твари, — прохрипел Брок, проследив мой взгляд. — Умный мертвяк хуже голодного.

С трудом поднялся на ноги. Колени дрожали, голова кружилась, но я стоял.

Тишина вокруг звенела от напряжения. Гул обелисков, редкие щелчки суставов парализованных тварей, наше тяжёлое дыхание — всё тонуло в плотности барьера.

Мы были внутри — в ловушке, но живые.

Посмотрел на руки — правая в грязи и каменной крошке, левая висит плетью.

— Живы, — выдохнул я. — Работает.

Шагнул к охотнику. Брок ещё отряхивался, остервенело сбивая с рукава куртки серую пыль и бормоча проклятия в усы.

Я схватил его за плечо здоровой рукой. Резко, чтобы пробиться через оцепенение. Мужик дёрнулся.

— Мы, мать его, выжили, — выдохнул я сквозь зубы.

Как сухая запись в журнале выездов после ликвидации пожара высшей категории сложности.

— Справились.

Брок моргнул — глаза, мутные от давления поля, смотрели на меня бессмысленно, словно мозг проворачивал мои слова через густую смазку. Секунда. Другая. Усатый огляделся по сторонам на валяющиеся туши, на сияющие обелиски, на скалящихся за чертой тварей, а потом внутри него будто щёлкнул переключатель:

— А ведь верняк! — рявкнул охотник, и лицо под усами расплылось в шальной улыбке. — Справились, кузнец! Справились, чтоб меня черви сожрали!

Он сгрёб меня в охапку. Медвежьи объятия вышибли остатки воздуха, ноги оторвались от земли. Брок хохотал громко, запрокинув голову к серому небу. Этот смех ударил по тишине могильника, как молот. Эхо заметалось между курганами — видел, как парализованные цзянши вокруг дёрнулись, словно звук живой радости причинял им физическую боль.