Книга Системный Кузнец VIII, страница 43 – Ярослав Мечников, Павел Шимуро

— А то! — фыркнул охотник, не оборачиваясь. — Это чтоб ты понимал: говорить «хорошо» и делать «хорошо» — две большие разницы. Оптимизм — это приправа, Кай, а не основное блюдо. На одном оптимизме далеко не уедешь, ноги протянешь.

— Я понял намёк.

— Вот и славно. А теперь спи — тебе силы копить надо, а не байки слушать. Путь неблизкий.

Следующие два дня слились в долгую серую полосу. Дорога и вправду была мёртвой — мы ехали часами, и пейзаж за бортом почти не менялся: пологие холмы, поросшие чахлым лесом, заброшенные поля, заросшие бурьяном, да редкие остовы, торчащие из земли.

Погода испортилась к вечеру первого дня. Солнце, дарившее тепло, затянуло пеленой туч. Пошёл противный дождь со снегом, превративший и без того разбитую колею в грязное месиво. Черныш шёл тяжело, по брюхо в грязи, повозку трясло и мотало. Каждая кочка отдавалась вспышкой боли. Яд, сдерживаемый травами, не сдавался — вёл партизанскую войну. Меня то бросало в жар так, что я сбрасывал тулуп, то колотило от озноба так, что зубы выбивали дробь, пугая Ульфа.

Ночью останавливались на короткие привалы — ровно настолько, чтобы дать передышку коню. Брок разводил маленький костёр, кипятил воду, менял повязки на моих укусах. Чернота вокруг ранок расползлась, кожа стала натянутой, вены на руке вздулись. Брок хмурился, глядя на это, но молчал. Я почти не спал. Стоило закрыть глаза, как возвращался кошмар — снова стоял на белом песке и смотрел, как уплывает дымящий пароход, унося прошлую жизнь.

Второй день был хуже. Туман опустился на землю — мир сузился до размеров повозки. Голова кружилась постоянно, реальность начала плыть. Я сидел, привалившись к боку Ульфа, и считал вдохи.

«Ещё шаг. Ещё оборот колеса. Ты — механизм. Механизм работает, пока есть топливо.».

К вечеру второго дня местность начала меняться — лес отступил, уступая место пустошам. Вдоль дороги стали попадаться знаки человеческого присутствия — покосившиеся изгороди, полусгнивший мост через ручей, указательный столб с нечитаемыми надписями.

— Близко, — прокаркал Брок, всматриваясь в муть.

Ночь провели в тревожном полусне, не разводя огня, а наутро третьего дня, когда сырой рассвет только начал появляться сквозь туман, Брок вдруг натянул поводья.

— Тпр-р-ру!

Повозка остановилась.

— Приехали, — выдохнул охотник. — Вот он. Костяной Яр, или Костяной Двор, или Бор или… Короче ты понял.

Я приподнялся на локтях, щурясь в пелену — серое марево, похожее на скисшее молоко, отступало, открывая взору то, что пряталось в низине. Сначала силуэты — коньки крыш, зубья покосившегося частокола. Затем туман порвался, и деревня предстала во всей угрюмой красе.

— Есть, — выдохнул я с облегчением. — Не мираж.

Домов было немало — сотня, может, больше. Добротные срубы из потемневшего дерева, покрытые дранкой и мхом. Огороды, хоть и пустые сейчас, выглядели ухоженными — в центре угадывалась площадь с колодцем и коновязью. Нормальная, крепкая деревня.

Вот только что-то с ней было не так — неправильность давила, заставляла кожу покрываться мурашками. Мы въехали в неё, и я с удивлением понял, что частокола здесь нет. Копыта Черныша застучали по твёрдой земле главной улицы.

— Тпр-р-ру… потише, — прошептал Брок, натягивая вожжи.

Вокруг стояла звенящая тишина. Было утро, солнце должно было подняться над холмами, разгоняя тьму — в любой другой деревне в этот час жизнь била бы ключом: орали бы петухи, брехали собаки, мычали коровы, которых гонят на выпас. Стучали бы вёдра, скрипели колодезные журавли, перекликались бабы.