Книга Системный Кузнец VIII, страница 119 – Ярослав Мечников, Павел Шимуро

Площадь промелькнула серым пятном. Пробегая мимо коновязи, скосил глаза — Черныш стоял неподвижно, опустив голову, масляная плёнка тускло блестела на крупе. Маскировка держит. Хорошо.

Дальше к домам.

Тишина оглушала. Ни криков, ни ударов — только хлюпанье моих сапог по грязи и рваное дыхание. Пар вырывался изо рта клубами, тут же растворяясь в тумане.

Между двумя рядами домов тянулся узкий проход. Натянутые верёвки, обрывки тряпья, под ногами — ледяная каша из навоза и щепок. Перепрыгнул через перевёрнутое корыто, цепанул плечом угол бревна. Кувалда лязгнула по стене — звук разнёсся по переулку как выстрел.

Замер на секунду. Вслушался.

Откуда-то справа, через два или три дома, донёсся стук — глухой, ритмичный. Удар — пауза — удар. Дерево трещит, но держится — тварь ломится в очередной дом.

Я побежал на звук, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в черепе. Переулок вывел к ряду жилых домов — приземистых срубов, стоящих вплотную друг к другу. Заколоченные ставни. Тёмные стены, покрытые мхом и сыростью. На косяке ближайшего дома — выцветшая руна, бесполезная без подпитки.

На углу одного из срубов заметил тёмные полосы по бревну — свежие когти, содравшие мох и впившиеся в дерево. Тварь прошла здесь, цепляясь за стены.

Я ускорился, насколько позволяло тело. Повернул за угол и увидел ряд домов, уходящий в туманную серость.

Четвёртый дом слева — дверь снесена с одной петли. Висит криво, как сломанная челюсть, за ней — полумрак.

Я бежал мимо — не остановился, не хотел смотреть, но проклятые глаза, привыкшие фиксировать всё в зоне видимости, увидели. Мужские сапоги на пороге ногами к двери — человек лежал на спине. В правой руке зажата кочерга — побелевшие костяшки, мёртвая хватка. Дальше, в глубине комнаты — маленькая рука, свесившаяся с лавки. Детская и неподвижная. Пальцы разжаты, ладошка вверх, словно что-то просила.

Запах — сухой, бумажный, как в старом шкафу, который не открывали годами.

Я не остановился, не посмотрел второй раз, только челюсть сжалась так, что зубы скрипнули, и бег стал быстрее. Ярость ушла не в голову, а в ноги, в руки, сжимающие кувалду. Каждый шаг вбивал в мёрзлую землю.

Впереди — шестой или седьмой дом. Дверь выломана наполовину: верхняя доска держалась на одной петле, нижняя валялась на ступенях крыльца.

Треск. Я замер за углом соседнего сруба и выглянул.

Из дверного проёма вывалилась женщина, спотыкаясь, хватаясь за косяк обеими руками. Ноги подкосились на ступенях, и она скатилась вниз, ударившись плечом о мёрзлую грязь. Попыталась ползти. Крик — но не крик: сиплый, рваный хрип, как у человека, который уже сорвал голос.

Секунда тишины.

Из тёмного проёма двери высунулась серая рука. Длинные пальцы с чёрными когтями вцепились в косяк. За ней — голова. Бельма, лишённые зрачков, зафиксировались на ползущей женщине. Челюсть раскрылась — щелчок, как два камня, ударившихся друг о друга.

Прыжок.

Короткий и хищный — как кошка на мышь. Тварь приземлилась на неё, придавив к земле. Когти впились в плечи, пригвождая к мёрзлому грунту. Женщина дёрнулась, выгнулась дугой и замерла, будто из неё разом вынули все кости.

Я видел, как это происходит. «Зрение Творца» показало то, что не видел обычный глаз. От женщины отделялись тусклые искорки — едва заметные, как пылинки в луче света — остатки жизненной энергии тянулись к точкам контакта, к когтям, вонзённым в плоть, и втягивались в серую кожу мертвеца. Ручейки жизни, текущие в мёртвый сосуд.