Книга Системный Кузнец IV, страница 20 – Ярослав Мечников, Павел Шимуро

— Значит, Ульф. Что провозишь в Чёрный Замок?

Глаза паренька забегали — бедняга смотрел то на меня, то на писца, и казалось, вот-вот расплачется от напряжения.

— Кхм… дело в том, — раздался в тишине мой спокойный голос, — что кузнец — это я, а Ульф — мой молотобоец. Он не очень-то разговорчив.

В этот момент где-то за горами снова глухо громыхнуло.

Мужик нахмурился и теперь посмотрел на меня уже иначе — долго и оценивающе.

— Такой щенок и уже мастер? — недовольно помотал головой, наверное, думая, что будь его воля, никогда такого бы не допустил. — Ладно. Что ввозите?

Учетник подошёл к сложенным на земле вещам и поднёс лампу, внимательно осматривая и диктуя помощнику: «Инструмент кузнечный, ручной… Заготовки деревянные, для мехов… Металлолом — железный, низкосортный…»

Когда управились, мужичок ещё раз напомнил, чтобы после прохождения ворот мы подошли к сержанту Рэглу, а затем, не прощаясь, ушёл дальше по ряду.

— Плохой, — буркнул Ульф, когда тот скрылся в темноте.

Когда дело было кончено, а писец со свитой уже возвращался в город, сквозь ряды людей, что снова закидывали поклажу на телеги, донёсся зычный голос Родерика:

— По одной телеге! Проезжай!

— Трогаемся! —отозвался голос нашего погонщика.

Колонна засуетилась — возницы занимали места. Люди, бормоча, благодарили духов за то, что добрались благополучно. В воздухе витал особый трепет перед въездом в огромный, по меркам здешнего мира, мегаполис.

Когда наша телега подъехала к входу совсем близко, смог разглядеть то, что было за стенами — картина оказалась не такой, как себе представлял.

Никаких красивых домов с красной черепицей здесь не было. Вдоль главной улицы, уходящей вверх от ворот, тянулись приземистые домики из чёрного сруба. Первые этажи местами обложены посеревшим камнем.

Из-за грязных занавесок на нас смотрели недобрые глаза жителей. Сплошь чумазые и хмурые мужчины, побитые жизнью женщины с тёмными мешками под глазами и стайки оборванной ребятни, которая, выбегая на дорогу, показывала на нас пальцами и выкрикивала обидные слова:

— Деревенщины! Дикари! — слышались писклявые голоса, сопровождаемые издевательским смехом.

Впереди, по каменистой мостовой, медленно волоклись другие повозки. Беженцы, до этого мечтавшие о спасении, теперь мрачно разглядывали это «гостеприимство». Матери прикрывали лица детей, закрывали тем уши и что-то тихо шептали, прижимая к себе.

— Убирайтесь! — послышался пьяный голос какого-то мужика из толпы встречающих.

— И так уже продохнуть нечем от ваших деревенских рож! — донёсся хриплый женский визг.

Тут же послышались одобрительные возгласы собравшихся.

— А НУ, ПОШЛИ ПРОЧЬ!

Один из грифонов, не выдержав, с лязгом обнажил меч и, спешившись, пошёл на толпу.

— Второй раз повторять не стану! Ещё слово — и самые дерзкие умоются кровью!

Протестующие тут же замолчали — повесив головы, начали медленно отступать, растворяясь в тёмных переулках. Но, как только воин отошёл, продолжали бросать злобные взгляды — мы были здесь чужими, и нам это дали понять с первого шага.

Наша телега заехала внутрь. Обратил внимание — в узких и тёмных проулках виднелись совсем хлипенькие лачуги — почти такие же, как в Оплоте. Стало ясно: здесь тот же закон, что и везде — чем ближе к стенам — тем глубже нищета. Выше по склону, вдали, виднелись те самые дома с красными черепичными крышами, застеклёнными (настоящим стеклом!) окнами и деревянными балконами.