Книга Системный Кузнец. Трилогия, страница 24 – Ярослав Мечников, Павел Шимуро

Деревня, над которой висела пелена непроглядных облаков, жила своей жизнью. Прохожие то и дело косились на меня: кто-то с пренебрежением, кто-то с едва заметным сочувствием. Все знали, кто я такой. Сирота Кай. Одиночка. Человек, до которого никому нет дела.

Мимо, поднимая пыль, пронеслась группа совсем маленьких детей, лет пяти-шести. Они с азартом пинали какой-то кожаный свёрток, играя в подобие футбола. Один из них споткнулся, растянулся в грязи и тут же залился жалобным плачем. Остальные не бросились помогать — остановились и начали громко смеяться. Даже в этом возрасте проявление слабости здесь считалось позором.

Стоя на широкой улице, только сейчас окинул её внимательным взглядом, понимая устройство деревни. Это была главная артерия, спускавшаяся с холма, на котором стояло всё поселение, окружённое тёмным кольцом частокола. На самой вершине, возвышаясь над остальными постройками, виднелось двухэтажное здание. Его первый этаж был сложен из массивных каменных блоков, второй — из толстых брёвен. Здесь, среди кривых хижин, этот дом казался крепостью. Память Кая тут же подсказала — дом старосты. Административный центр, зал суда и самое безопасное место в Оплоте, где решались судьбы и вершилось правосудие.

Вдоль улицы тянулся ремесленный ряд. Вот кожевенная мастерская, от которой ветер нёс кислую вонь дубильных ям и едкий запах аммиака. Дальше — дом плотника Свена. Оттуда доносился ритмичный звук пилы, рассекающей древесину. Дальше виднелась гончарня, из трубы которой вился дымок.

От главной улицы растекались узкие протоптанные тропы, ведущие к домам простых крестьян.

Но где же моё жилиство? Куда мне идти? За всё это время ни разу не задумался об этом. Но тело помнило, ноги сами несли вниз по склону, туда, где кончалась деревня и начинались задворки. Туда, куда дожди смывали всю грязь и нечистоты.

Ведомый чувствами Кая, я ощутил волну ненависти. Он ненавидел это место. Особенно сильно — после того, как остался совсем один.

Дошёл почти до самых ворот. Массивные, из просыревшего дерева, они держались на честном слове и грубых подпорках. Было очевидно, что их давно не ремонтировали: между створками была широкая щель, под воротами виднелся свежий подкоп, оставленный каким-то зверем. Между поленьями самого частокола — дыры, кое-как заткнутые хворостом. Вокруг грязь и вонь стояли такие, что я невольно зажал нос рукой.

Теперь направо, в узкий проулок, зажатый между частоколом и задней стеной чьего-то сарая. Ещё несколько минут по скользкой грязи, и вот я на месте.

Передо мной была моя лачуга. «Дом» — это слово было для неё оскорблением. Это была нора, вросшая в землю, как гнилой гриб. Её единственная стена, выходившая в проулок, покосилась и грозила рухнуть. Старая глина обвалилась, из каркаса торчали клочья соломы. Крыша прогнила и сквозь дыры в ней уже пробивались наглые сорняки. Всё это строение выглядело так, будто достаточно было одного хорошего пинка, чтобы оно сложилось, как карточный домик. Подойдя к низкой перекошенной двери и, собравшись с духом, толкнул её. Она отворилась с протяжным скрипом.

Не сразу решился переступить через порог. Мгновение стоял там, вдыхая затхлый воздух, идущий из тёмного проёма. Но делать было нечего — другого жилья не было.