Книга Три Царя, страница 367 – Игорь Маревский

Семирод смотрел на неё и не знал, что чувствовать. Перед его глазами пробежали те моменты, когда он из последних сил смог наложить лишь оберег на неё, еще до встречи в Красограде.

— Они всё это говорили, — её голос срывался. — А теперь они обнимают моего младшенького братика Ванюшу, плача. Так не должно быть, нельзя же так делать. Это неправильно. Это неверно. Обучи меня, Дедушка…

Она не успела закончить. Семирод бросил свой посох и упав на колени в грязь, крепко обнял её.

— Ох, Маруська.

Маруська больше не сдерживалась. Она зарыдала, крепко обнимая старика, вцепившись маленькими пальчиками в его костлявую спину. Семирод чувствовал, как её теплые слезы ни в чем не повинного ребенка, проникают в его душу.

— Я не хочу больше такого видеть! — закричала она, давясь собственными слезами. — Не хочу, чтобы другие маменьки и папеньки умирали. Не хочу, чтобы Ванюши видели их смерть. Я хочу помогать! Хочу лечить! Обучи меня, дедушка Семирод. Всеми богами молю, обу…

Он не смог сдержаться и сильней прижал её к себе:

— Плачь, Маруська, плачь, внученька.

54

Мир изменился. Для двоих он не был больше похож тёмные и бесконечные коридоры, что больше раздражали свой однообразностью и запутанностью. Казалось, тени пали и уступали место параду чей-то извращенной фантазии, преподнесенной на блюде безумия. Кто бы мог подумать, что подобное место может существовать, но Балдуру эти стены были слишком знакомы.

Он прекрасно помнил то чувство, когда бежал, сжимая маленький живой комочек у груди. Помнил, как они давили своим гротеском на полный ужаса разум человека. Прошло ровно двадцать лет, а он всё еще ощущал тот самый привкус страха и беспомощности. Юный птенец, выброшенный из гнезда и попавший в логово кровожадных хищников. Тот день он не забудет никогда. День, когда ему удалось сбежать и опериться в истинного Красного Стервятника.

Он вернулся туда, где сделал первые шаги на пути к своему прозвищу, в колыбель своей сущности, построенной на боли, кошмаре и пытках, что пустой оболочкой беспамятства, всё еще плавала в его сознании. В этот раз он не бежал. Глазницы не сочились кровью, а сбитые ноги до костей, не отдавали проникающей болью бессилия.

Балдур шел, пожалуй, слишком медленно, держа ладонь у рукоятки револьвера. Обтянутые живой плотью стены, плевались перед ним отвратительной жижей зеленоватого гноя, от которого несло смрадом сотен мёртвых тел. Они шли словно через подготовленную красную дорожку извращения, специально выстроенную дня них. Два гостя, которых в конце ожидала неизвестность.

Сырник пытался сохранять стойкость духа, но для него это всё было впервые. Он был слишком юн, практически новорожденный, чтобы помнить смрад и жуть того дня. Аури переживал всё это впервые, периодически посматривая на Балдура. Ему лишь оставалось гадать, каким пятном это отложилось в голове человека, и тем, что там происходило.

С потолка, не удержавшись, упала капля воды, что через мгновение стекала по щеке Сырника. Даже проникающая через трещины в потолке, вода сочилась гноем, от запаха которого к горлу подкатывал тошнотворный ком. Сырник спешно стряхнул каплю и повел ухом. Среди полнейшей тишины и редкого свиста ветра он сумел расслышать шевеление. Оно больше было похоже на шорох, словно мышь, что пытается раздобыть съестное среди наваленной кучи мусора.