Книга Кодекс Практика: Страница 4, страница 120 – Артем Сластин, Игорь Маревский

Вторая ступень оказалась сложнее. На ней Ши, в отличие от первой ступени, в которой скорее избивал меня показывая насколько я слаб, тут заставлял сражаться, и под этим словом он понимал бескомпромиссный обмен ударами, в котором я, даже зная, что не могу причинить ему вреда, должен был бить так, будто от каждого моего удара зависела моя жизнь. Как обычно, поясняя при этом, что, если ты не готов убивать, ты не готов и жить, и любая половинчатость в бою ведёт только к глупой смерти.

Тут трудно было не согласиться, поэтому я бил, бил и бил, и с каждым разом мои удары становились быстрее и точнее, но, несмотря на то, что некоторые удары достигали цели, я даже не мог поцарапать магистра, что наводило меня на мысль, что в первый день нашего знакомства он попросту позволил мне ранить его, подыгрывая. Но я не позволял этим мыслям взять вверх над собой, потому что иначе всё, что я делал — было бы бессмысленно. И тогда мне оставалось бы только лечь и смиренно помереть.

Третья ступень ознаменовалась тем, что в какой-то момент я перестал замечать момент, где заканчивается одна тренировка и начинается следующая, и моё тело, начало двигаться на рефлексах, без участия сознания, ведомое лишь инстинктом и желанием выжить.

Ши, заметив это, лишь довольно ухмыльнулся и сказал, что я наконец-то начинаю понимать, что такое настоящий бой, когда тело действует быстрее мысли, и что до тех пор, пока я не научусь отключать свой разум в критические моменты, я никогда не достигнут того уровня, на котором смогу противостоять по-настоящему сильным противникам, потому что разум, со всеми его сомнениями, страхами и иллюзиями, самая большая слабость человека, и от неё нужно избавляться так же безжалостно, как от гниющего куска плоти.

Четвёртая, пятая, шестая ступень были просто более жестокой версией предыдущих, и магистр будто наслаждался тем, как я корчусь на полу, пытаясь восстановиться после очередной, травмы, монотонным голосом вдалбливая мне очередные нотации про необходимость принятия боли, чем лишь бесил меня.

И я, грешным делом, думал, что хуже быть не может, но на седьмой ступени он показал мне новые оттенки боли. Он отбросил в сторону оружие, поднял вверх руки, и они окутались тёмной дымкой. А затем он попросту вырвал из меня клок плоти, оставив часть этой энергии в ране, отчего её начало жечь так, словно он плеснул кислотой. Проблема была в том, что в этих местах даже регенерация справлялась в разы хуже и раны заживали так долго, словно я снова оказался в чертогах в первый же день.

Но к моей вящей радости, эта ступень продолжалась недолго, потому что в один момент я заметил, что организм адаптировался и начал пожирать эту тёмную дымку, с новой силой подстёгивая регенерацию. Заметивший это магистр довольно хмыкнул и устроил настоящий пир. В комнату принесли так много еды, что я ел до отвала, а потом ещё и впервые за долгое время полноценно спал.

Впрочем, из сна меня вырвал всё тот же садист, перешедший к восьмой стадии, на которой начал ломать мне кости сразу в десятках мест, сопровождая всё издевательской лекцией, говорящей о том, что после заживления они будут значительно прочнее. Звучало, конечно, неплохо, но я, глядя на то, как мои руки и ноги выворачиваются под неестественными углами, меньше всего думал о пользе, лишь мечтая лишь о том, что рано или поздно, всё закончится.