Книга Бывшие. Сын для чемпиона, страница 55 – Анастасия Градцева

Потом таким же путем двигаюсь обратно в комнату и… сталкиваюсь в коридоре с Вадимом, который как раз заходит в квартиру.

Он едва успевает подхватить меня, чтобы я не упала.

На его лице написано холодное бешенство.

— Почему ты не в кровати? — цедит он. — Я же сказал, что тебе нельзя вставать.

— Надо было, вот и встала, — упрямо вскидываю я голову. — Тебя не спросила.

Темные глаза яростно вспыхивают.

— Ты дура или как?! — рявкает Вадим. — Хочешь упасть и совсем связку дорвать? Чтобы операцию делали?

— Это не твое дело, — огрызаюсь я, стараясь не морщиться.

Нога так пульсирует от боли, что даже отдает в колено.

Черт, надеюсь, я и правда не сделала себе хуже.

— Твое здоровье — теперь мое дело, — безапелляционно заявляет Вадим.

— С чего бы?

— С того, что я за тебя теперь отвечаю.

— Ого! Отвечаешь! Ничего себе. Какое красивое слово, — горько смеюсь я. — Если бы не знала, что тебе на меня плевать, даже могла бы в это поверить.

— Если бы мне было плевать, я бы вчера ушел домой и бросил тебя одну, а не бегал за лекарствами в аптеку и спал на твоем отвратительном кресле, — резко говорит Вадим.

— Ну и ушел бы, — усмехаюсь я. — Или ждешь за это какой-то особой благодарности? Так ее не будет. И не надейся.

— Я не идиот, чтобы ждать от тебя благодарности.

— А для чего тогда ты это все делал? Неужели для личного удовольствия? Нравится, что я теперь беспомощный инвалид?

— Прекрати, — зло выдыхает он. Кажется, я смогла его задеть. — Я пытаюсь вести себя как адекватный человек, пытаюсь забыть все, что было в прошлом, и построить нормальные отношения. Ради Данила.

— Забыть, значит… — Я делаю глубокий выдох, а потом поднимаю на Вадима взгляд и тихо, но очень четко выговариваю: — Я тебя ненавижу. Ты и твоя мама поломали мне жизнь. Это не изменить и не забыть. Поэтому не надо этой показной заботы. Хочешь стать Дане отцом — действуй. Я не против. А ко мне — не лезь. Я сама с собой разберусь.

Лицо Вадима бледнеет, взгляд темных глаз становится каким-то жутким.

Он взбешен, но продолжает меня держать.

Его холодные после улицы ладони, лежащие на моей талии, почему-то ощущаются обжигающе горячими, и я не могу перестать про это думать.

Мы ругаемся на невозможно близком расстоянии друг к другу. Я вижу ресницу, упавшую на щеку. Вижу темную щетину, которая вылезла за ночь.

А главное, я чувствую его запах — терпкий, мужской, со слабыми нотками моего лимонного геля для душа.

Он принимал утром душ с моим гелем.

Господи, зачем я об этом думаю?

Мы же сейчас ругаемся.

— Хочешь, чтобы у Данила были родители, которые ненавидят друг друга? — выплевывает Вадим, которого наша близость, кажется, не смущает.

— У Дани уже такие родители, — шиплю я. — И виноват в этом только ты. Я не перестану это повторять.

— И это говорит та, которая врала мне в лицо!

— А ты разве не врал? Про свою девушку?

— Это несопоставимые вещи! Ты прятала от меня моего сына!

— Твоего? Ты не вставал к нему по ночам, не растил, не кормил, не лечил… Ты еще ничего не сделал, чтобы назвать его своим!

— Не сделал, потому что ты забрала у меня эту возможность, — с дикой болью выдыхает Вадим. — Ненавижу тебя, Полина. Ненавижу.

Микродвижение.

Короткая яростная вспышка.

И его губы грубо впиваются в мои, целуя их и раскрывая языком. Это короткий жестокий поцелуй, от которого через все мое тело проходит электрический разряд. Сладко, больно, безумно. Совсем не так, как восемь лет назад.