Книга Грязный Цербер, страница 7 – Виктория Сталь

Марта закончила с посудой, взялась за ручки тележки и уже собиралась уходить, когда замерла на мгновение. Обернулась.

— Госпожа... — она говорила едва слышно, одними губами. — Он не спит. Совсем. Я прихожу на кухню в четыре утра, он уже стоит у вашей двери. Ухожу в полночь, он всё ещё там. Пятнадцать минут утром, и всё. Остальное время у вашей двери. Я таких, как он, повидала. Их либо сразу убивают, либо... — она осеклась. — Простите. Мне нельзя.

— Либо что? — Эля подалась вперёд.

— Либо они ждут. Чего-то ждут. Терпят. А ждать и терпеть может только тот, у кого есть причина. — Марта опустила глаза. — У него есть причина, госпожа. И это не вы.

Она выкатила тележку и исчезла за дверью, оставив Элю сидеть на кровати с открытым ртом.

«У него есть причина. И это не вы».

Что это значит? Что он терпит всё это, намордник, унижения, приказы, не ради неё? А ради чего? Ради кого?

Эля снова посмотрела на дверь, с новым, странным чувством. Не страх. Не ненависть. Что-то другое. Что-то похожее на любопытство. Она тут же раздавила его в зародыше, вбила поглубже, засыпала сверху презрением.

Неважно. Какая разница, ради чего он терпит. Он всё равно враг. Он всё равно пёс. Он всё равно чужой.

_____

Ширма.

Она нашла её на третий день.

Старая, пыльная, стояла в углу чулана при ванной, задвинутая за шкаф. Высокая, в три створки, обитая всё тем же зелёным шёлком с павлиньими перьями. Когда-то ею отгораживали детскую кроватку от сквозняка.

Эля сама, без прислуги (она не хотела, чтобы кто-то входил в комнату, не хотела видеть его), вытащила ширму в спальню и установила так, чтобы она перегородила пространство от стены до стены. Теперь у неё было две комнаты: «спальня» с кроватью и туалетным столиком, и «чужая половина» с дверью в коридор.

Он мог стоять за дверью, мог войти (если бы она разрешила), но ширма отсекала его. Делала невидимым. Почти несуществующим.

Эля закончила расставлять ширму, отошла на шаг, полюбовалась делом рук своих. Затем достала из шкатулки (единственное, что ей позволили взять из дома, старая музыкальная шкатулка с балериной внутри) карандаш и написала на шёлке, прямо поверх вышивки, крупными печатными буквами:

«ПСАМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН».

Глупо. Детский сад. Но ей стало легче. Хотя бы на минуту.

______

Вечером, когда принесли ужин, Эля велела прислуге поставить столик за ширмой, на «собачьей половине». Женщина молча выполнила приказ. Эля поела в постели, суп, хлеб, вода. Теперь она не слышала его дыхание, или ей казалось, что не слышала.

Ложь. Она всё равно прислушивалась.

— Ты можешь войти.

Он вошёл. Остановился за ширмой. Эля видела только его силуэт сквозь тонкий шёлк: высокий, плечистый, неподвижный. Намокшая от дыхания сталь поблёскивала в полумраке.

— За ширму не заходить, — отчеканила Эля, сидя на кровати с прямой спиной. — Твоя половина, от двери до павлинов. Моя, от павлинов до стены. Ты не переступаешь границу. Ты не смотришь в мою сторону. Ты вообще не дышишь в мою сторону. Вопросы?

— Нет.

— Тогда иди. Стой там.

Силуэт за шёлком отступил к двери. Замер.

Эля откинулась на подушки. Уставилась в потолок. Полная тишина. Он стоял на своей половине и молчал. Она лежала на своей и ненавидела его. Ненавидела не за то, что он делал. А за то, что он ничего не делал. Просто был.