Книга Грязный Цербер, страница 4 – Виктория Сталь

Герман взял намордник с койки. Приложил к лицу. Застегнул ремни на затылке, туго, до боли. Зверь вернулся в зеркало.

Наверху, в хозяйском крыле, хлопнула дверь. Это её запирали в покоях. Начиналась новая жизнь.

Герман сел на койку, откинулся к стене и закрыл глаза.

Их игра началась.

И правил в ней не было ни у кого.

В первую ночь её заперли в бывшей детской.

Эля поняла это сразу, по выцветшим обоям в мелкий василёк, по царапинам на дверном косяке (чьи-то детские пальцы отмечали рост год за годом), по заколоченному окну, из которого когда-то смотрели на сад. Теперь сад был чужим. Впрочем, как и всё остальное.

Комната оказалась большой, метров двадцать пять, не меньше. Кровать с балдахином, застеленная свежим, но чужим бельём. Шкаф, забитый платьями, все не её, с чужого плеча, но нужного размера (кто-то готовился заранее, продумывал каждую деталь её пленения). Туалетный столик с серебряным зеркалом. Камин, который не топили. Дверь в смежную ванную, приоткрыта, виден край чугунной ванны на львиных лапах.

И ширма. Высокая, обитая тёмно-зелёным шёлком с вышивкой, павлиньи перья, золотая нить. Элю передёрнуло, стоило представить, кто и для каких целей ставил её здесь раньше.

Она обошла комнату по кругу. Проверила окно, глухо, рамы приколочены намертво. Дёрнула дверь ванной, заглянула: крохотное окошко под потолком, в него и кошка не пролезет. Вторая дверь вела в коридор. Она приоткрыла её и тут же отшатнулась.

За дверью стоял он.

Тот самый. Из подвала. Цербер.

Он стоял неподвижно, прислонившись плечом к стене в узком коридоре. Всё тот же кожаный намордник, всё те же пустые серые глаза над металлом. Одежда сменилась: теперь на нём была чёрная водолазка, обтягивающая мощную грудь, чёрные брюки, высокие ботинки на шнуровке. Руки в плотных перчатках скрещены на груди.

Он посмотрел на неё. Спокойно. Без интереса. Без угрозы.

Эля захлопнула дверь.

Прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Она слышала его дыхание, хрипловатое, затруднённое (сталь намордника давила на переносицу, не давала дышать свободно). Он не постучал. Не заговорил. Просто остался там, в темноте за дверью, с той стороны, где ему и было место.

Эля закрыла глаза. Досчитала до десяти. Потом до двадцати.

Ничего не изменилось. Он всё ещё был там. Она всё ещё была здесь. И это была её жизнь теперь.

_____

Первый час она сидела на кровати, поджав колени к подбородку.

Белое платье, то самое, в котором её выволокли из отцовского дома, безжалостно мялось. Коса окончательно растрепалась. Одна туфелька потерялась где-то в подвале, вторая сиротливо валялась посреди комнаты. Эля смотрела на неё и думала о том, что никогда больше не наденет их обе.

Отец мёртв. Мёртв, мёртв, мёртв.

Она повторяла это слово до тех пор, пока оно не потеряло вкус. Затем встала с кровати и принялась обследовать комнату заново, методично, как учил отец.

«В любой клетке есть слабое место, мышка. Найди его, и клетка станет дверью».

Она ощупала каждую половицу. Простучала стены в поисках пустот. Изучила замок на двери, английский, сложный, без ключа не открыть изнутри. Проверила вентиляционную решётку, узкая, даже детская рука не пролезет. Оконные рамы сидели в пазах так, будто их вбили туда кувалдой.