Книга Грязный Цербер, страница 38 – Виктория Сталь

— Мне приснились голуби. И ты.

Пауза.

— Что я делал?

— Улыбался. — Она помолчала. — Ты вообще умеешь улыбаться?

— Не помню. Давно не пробовал. Намордник мешает.

Эля усмехнулась, на этот раз почти по-настоящему.

— Логично. Пёс в наморднике не может улыбаться. Только рычать.

— Я не рычу. Я молчу.

— Это я заметила.

Она легла обратно, но сон не возвращался. Она лежала и думала о его словах: «Ты не жертва. Ты та, кто будет драться до конца». Она повторяла их мысленно, как заклинание, как молитву, как обещание самой себе. Она будет драться. Она не сдастся. Она выживет.

И когда-нибудь, она не знала как, не знала когда, она всё-таки станет свободной.

Как птица. Как те голуби с отцовской крыши.

Как облака, на которые он смотрел у чёрного хода.

_____

Утром что-то изменилось.

Не в комнате, в ней самой.

Эля проснулась раньше обычного. За окном серело, рассвет только начинался. Вороны ещё спали. В доме было тихо, даже охранники внизу угомонились. И в этой тишине она услышала его дыхание, хриплое, ровное, вечное.

Он стоял за ширмой. Как всегда. На своём посту.

Эля встала, набросила шаль и подошла к окну. На подоконнике лежал её старый блокнот, тот самый, в котором она чертила планы побега и писала письма отцу, которые никогда не отправит. Она взяла его, пролистала. Планы были глупыми. Детскими. Но среди них было кое-что ещё.

Список.

Она составила его пару дней назад. Пункт первый: «Выяснить, кто из охраны носит ключ». Пункт второй: «Найти способ связаться с внешним миром». Пункт третий: «Узнать, кому Клан продаст меня после свадьбы». Пункт четвёртый: «Не дать им сломать себя».

Она перечитала список и вдруг поняла: это не план побега. Это план войны.

И у неё был союзник. Пусть вынужденный. Пусть опасный. Пусть в наморднике. Но он был.

Эля отложила блокнот и посмотрела на ширму.

— Эй, — позвала она.

— Да.

— Ты говорил, что узнаешь, кто из охраны носит ключ. Узнал?

Пауза.

— Да. Толстый охранник. Его зовут Борис. Он носит ключ на поясе. Но он не отдаст его добровольно.

— Значит, нужно сделать так, чтобы отдал.

— Это опасно. Если нас поймают...

— Мне плевать, — она встала и подошла к ширме. — Ты сказал, что я та, кто будет драться до конца. Так вот: я начинаю. И ты мне поможешь.

Молчание. Долгое. Затем:

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Эля усмехнулась. Впервые за долгое время по-настоящему.

— Для начала расскажи всё, что знаешь о Борисе. Его привычки. Его слабости. Его график. Всё.

И он рассказал.

За ширмой, в сером утреннем свете, Герман говорил, глухо, спокойно, методично. Он перечислял факты, как на военном совете: смена Бориса начинается в полночь, он пьёт виски из фляжки, которую прячет в ящике стола, он хранит ключ на поясе, но иногда, когда напивается, оставляет его на столе. Он боится Виктора. Он в долгах. У него больная мать в пригороде. Он слабое звено.

Эля слушала, впитывала, запоминала.

— А Виктор? — спросила она. — Ты говорил о нём раньше. Он опасен?

— Да. Он подозревает, что между нами что-то есть. Он сказал мне об этом в ночь увольнительной. Если он узнает про наши планы...

— Не узнает. — Эля прижалась лбом к шёлку ширмы. — Мы будем осторожны. Мы два хищника, забыл? Мы умеем ждать.

— Да. Мы умеем.

Она отошла от ширмы и снова села на подоконник. За окном вороны просыпались, каркали, чистили перья, готовились к новому дню. Ворона с белым пятном на крыле была на месте, сидела на верхушке дуба и смотрела вдаль.