Книга Грязный Цербер, страница 18 – Виктория Сталь

— Нет. Но ты скажешь.

— Потому что ты пёс. Собаки стоят на коленях. Собаки не имеют права смотреть в глаза хозяину. Собаки выполняют команды. Ты собака. Понял?

— Да.

— Громче.

— Да, — он повторил с той же интонацией. Ни громче, ни тише. Ровно.

Эля прищурилась.

— Ты будешь стоять на коленях, пока я пью чай. Если устанешь, мне плевать. Если заболят колени, мне плевать. Ты будешь стоять и ждать, пока я не закончу. Понял?

— Я понял.

Она дёрнула шнурок звонка. Марта явилась через минуту.

— Чаю, — бросила Эля, не глядя на прислугу. Она смотрела только на него. На его колени. На его пустые глаза. — Чёрного. Без сахара. Большую чашку. И заварку отдельно. Я буду пить долго.

Марта замерла в дверях, увидев картину: цербер на коленях, подопечная на кровати, три метра воздуха и целая пропасть чего-то невысказанного. Лицо Марты осталось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие дверную ручку, побелели.

— Сию минуту, госпожа.

Она исчезла.

В комнате снова стало тихо. Только его дыхание, хриплое, спокойное. Только её сердце, слишком громкое, слишком быстрое. От злости? От возбуждения? Она не разбиралась. Да и плевать.

— Тебе больно? — спросила Эля, не удержавшись.

— Нет.

— А если я прикажу стоять так час? Два?

— Будет больно. Я вытерплю.

— А если я прикажу стоять так всю ночь?

— Я вытерплю.

— Почему? — она подалась вперёд. — Почему ты всё терпишь? Что тебе нужно? Что они тебе пообещали?

Он посмотрел на неё, и впервые за всё время в его глазах мелькнуло что-то. Не эмоция. Тень эмоции. Отблеск. Как солнечный зайчик на стене, вроде есть, а поймать нельзя.

— То, чего ты мне не дашь, — сказал он.

— Чего именно?

— Не твоё дело.

Эля откинулась на подушки. Скрестила руки на груди. Ей хотелось ударить его. Хотелось заставить его почувствовать хоть что-то, боль, гнев, унижение, страх. Но он не давал ей этой роскоши. Он отнимал у неё даже право быть тираном. Потому что настоящий тиран наслаждается страхом жертвы, а он не боялся. Настоящий тиран ломает сопротивление, а он не сопротивлялся. Он просто был. И это бесило до скрежета зубов.

Марта принесла чай. Большой фарфоровый чайник, чашку тонкого костяного фарфора, заварку в серебряном ситечке. Поставила поднос на прикроватный столик. Бросила быстрый взгляд на коленопреклонённого цербера и так же быстро отвела глаза.

— Что-то ещё, госпожа?

— Нет. Убирайся.

Марта вышла. Ключ в замке не повернулся, дверь осталась приоткрытой. Но Эля знала: он не встанет, пока она не прикажет. Дрессировка у него в крови.

Она налила чай. Медленно, растягивая каждое движение. Поднесла чашку к губам. Чай был горячим, обжигал нёбо. Она сделала глоток. Второй. Третий. Поставила чашку. Налила снова.

Он стоял на коленях. Молча. Неподвижно.

Прошло пять минут. Эля пила чай и смотрела в окно, на ворон, которые дрались за ветку дуба. На самом деле она следила за ним боковым зрением. Ждала. Надеялась уловить хоть что-то. Дрожь в коленях. Нетерпеливый вздох. Сжатые кулаки.

Ничего.

Десять минут. Она допила вторую чашку, чай уже остыл, стал горьким. Налила третью. Пальцы дрожали, от злости. От бессильной, жгучей злости на этого каменного пса.

— Ты можешь злиться, — сказала она, не выдержав. — Я разрешаю. Можешь ненавидеть меня. Можешь представлять, как сворачиваешь мне шею. Я не накажу тебя за мысли.