Книга Грязный Цербер, страница 12 – Виктория Сталь

Но он не входил.

Он стоял и слушал, как она ковыряет герметик, и думал: «Давай, маленькая сучка. Попробуй. Только учти, я не дам тебе упасть».

Не потому что он сочувствовал ей. Не потому что она нравилась ему. А потому что контракт. Только контракт. И имя. И месть. И семь лет поисков, которые нельзя выбросить в окно вместе с одной глупой девчонкой.

Хруст дерева стал громче.

Герман отлепился от стены. Размял плечи. Проверил перчатки, плотно ли сидят.

Пора.

_____

Рама открылась.

Не сразу. Сначала она долго не поддавалась, держалась на честном слове и трёх гвоздях, которые Эля расшатывала почти час. Но потом, с отвратительным скрипом, который, казалось, был слышен во всём особняке, рама сдвинулась. На сантиметр. На два. На пять.

Эля замерла, прислушиваясь.

Тишина. Только вороны на дубе, каркнули, будто подбадривали. Только сердце, колотилось где-то в горле. Только кровь, шумела в ушах.

Она выглянула в щель. Второй этаж. Под окном козырёк над крыльцом, старый, деревянный, увитый диким виноградом. Если спуститься на него, можно добраться до водосточной трубы. Труба ржавая, но крепкая, она проверяла, дёргала за край, когда ещё только изучала вид из окна. По трубе вниз. А там сад, забор, улица. Город. Свобода.

План был безумен. План был отчаянный. План был единственный.

Эля отодвинула раму ещё немного, ровно настолько, чтобы пролезть плечам. Свежий воздух ударил в лицо. Она зажмурилась, глубоко вдохнула и начала протискиваться наружу.

Платье зацепилось за край рамы. Она рванула ткань, затрещало, но отцепилось. Теперь она сидела на подоконнике верхом, одной ногой в комнате, другой на карнизе. Внизу метра четыре до козырька. Не высоко. Но если сорваться, можно сломать ногу. Или позвоночник. Или шею.

«Отец, прости. Я не могу иначе. Я не могу сидеть в клетке. Ты бы понял».

Она перенесла вес на внешнюю ногу.

И в этот момент дверь комнаты распахнулась.

Герман вошёл без стука. Без разрешения. Без предупреждения.

Просто распахнул дверь и увидел её. Сидит на подоконнике. Одна нога на карнизе. Волосы растрепались. Платье порвано на плече. Глаза огромные, дикие, полные страха и решимости.

На секунду они замерли, оба.

Он смотрел на неё. Она на него. Между ними было метров пять и целая вечность несказанных слов.

— Стоять, — сказал он глухо.

Вместо ответа она рванулась наружу.

Он преодолел расстояние быстрее, чем она ожидала. Три широких шага. Четыре. Пять. Эля успела только перенести вторую ногу на карниз, когда его рука, в перчатке, грубая, огромная, сомкнулась на воротнике её платья.

Дёрнул.

Сильно. Безжалостно. Как котёнка за шкирку.

Эля взвизгнула, не от боли, от неожиданности. Пальцы сами разжались, отпуская раму. Она взмахнула руками, пытаясь за что-то ухватиться, но было поздно. Он уже тащил её обратно в комнату, молча, без усилий, будто она весила не больше мешка с тряпьём.

Она упала на пол. Ударилась коленями. Платье затрещало окончательно, рукав оторвался по шву, обнажив плечо.

Секунда тишины.

А потом она взорвалась.

— Отпусти! Отпусти меня, слышишь?! — она вскочила, бросилась на него с кулаками. — Ты не имеешь права! Ты пёс! Ты грязный, вонючий пёс!

Он стоял недвижимо. Она колотила его в грудь, раз, другой, третий. Без толку. Это было всё равно что бить каменную стену. Ладони засаднили. Она перестала колотить и вцепилась в его руку зубами.