Книга Грязный Цербер, страница 11 – Виктория Сталь

Утро началось как обычно. Пришла Марта с завтраком, овсянка, чай, два куска серого хлеба. Ни масла. Ни сахара. Похоже, Клан решил, что пленница не заслуживает разносолов. Эля съела половину. Остальное оставила, пусть думают, что она слабеет. Иногда полезно, когда враг тебя недооценивает.

Потом были пятнадцать минут его отсутствия. Она уже выучила этот ритуал: ровно в семь утра он уходил в свою каморку, а ровно в семь пятнадцать возвращался. Свежий. С мокрыми после умывания ремнями намордника. С всё теми же пустыми глазами. За десять дней они не сказали друг другу и двух десятков слов, не считая приказов.

Он вообще говорил так редко, что иногда Эля забывала звук его голоса. А когда он вдруг отвечал на какой-нибудь её резкий вопрос, она вздрагивала, как от удара.

Сегодня, в семь пятнадцать, когда за дверью послышались его шаги, Эля уже стояла у окна. Она провела пальцами по шершавой краске на раме. За десять дней она изучила эту краску до молекул: слой за слоем, от старого, пожелтевшего белого до свежего серого, которым замазали щели между рамой и стеной. Строительный герметик. Пахнет химией. На ощупь как резина.

Но кое-что изменилось.

Восемь дней назад она заметила это. Шесть дней назад убедилась. Четыре дня назад начала действовать. Сейчас закончила.

Нижний угол левой рамы. Там, где герметик был нанесён небрежнее всего. Где старая краска уже отслоилась от сырости, а новая не успела схватиться как следует. Эля ковыряла это место четыре дня. Сначала ногтями (сломала два, боль до сих пор пульсировала в подушечках). Потом серебряной ложечкой для джема, которую вовремя не забрала Марта. Потом кусочком проволоки, которую она вытащила из музыкальной шкатулки, разломав внутренний механизм. Балерина больше не танцевала. Это было грустно, но свобода стоила сломанной игрушки.

Сейчас герметик поддался.

Эля нажала сильнее. Проволока вошла глубже, в щель между рамой и стеной. Что-то хрустнуло. Не стекло, дерево. Старая, трухлявая рама крошилась под напором.

Сердце забилось чаще. В висках застучало. Она запретила себе радоваться раньше времени. Сначала проверить. Убедиться. И только потом...

Она налегла всем весом.

Рама подалась. Совсем чуть-чуть, на миллиметр, не больше. Но Эля почувствовала, как в щель хлынул свежий воздух. Уличный. Холодный. С запахом прелых листьев, мокрой земли и близкой осени.

Свобода.

Она пахла именно так.

_____

Он стоял за дверью и слушал.

За десять дней Герман выучил все звуки этой комнаты. Шорох простыней, она проснулась. Босые ноги по полу, идёт к окну. Скрип подоконника, села. Тихий, почти кошачий стук, ковыряет раму. Последний звук появился четыре дня назад. Сначала он подумал, что ей просто скучно. Что она барабанит пальцами по стеклу.

Наивно.

Сегодня он понял: она не барабанит. Она работает.

Он слышал, как скребёт проволока по герметику. Как хрустит дерево. Как она коротко, сдавленно выдыхает от напряжения и снова налегает. Он знал этот звук. Так дышат, когда делают что-то запретное. Так дышат, когда боятся, что услышат.

Он слышал.

Но не входил.

Потому что, во-первых, она не звала. А во-вторых, ему было интересно. Далеко ли она зайдёт? Сломает раму? Вылезет наружу? И что тогда?

Он должен был остановить её. Параграф пятый контракта: «Если навредит себе, смерть». Побег, это риск. Риск сорваться с карниза, риск напороться на охрану, риск, что её схватят, накажут, сломают. А он сдохнет, даже не за свою вину, а за её глупость.