Книга Грязный Цербер, страница 101 – Виктория Сталь

Она встала и снова подошла к окну. Спиной к нему. Говорила, глядя на дождь.

— Я думала, ненависть, это когда желаешь смерти. Когда хочешь, чтобы человек исчез, сгнил, умер. Я так ненавидела Клан. Романова. Всех, кто превратил меня в товар. Я представляла, как они умирают, и мне становилось легче. Это была настоящая ненависть. Чистая. Понятная. С ней легко жить.

Она помолчала.

— А с тобой другое. Когда ты ушёл в увольнительную на двое суток, я не спала. Когда тебя увели в карцер, я стояла у двери и считала шаги. Я думала: «Только бы он вернулся. Только бы живой». Это не желание смерти. Это когда тебе не всё равно, жив он или нет. Понимаешь?

Герман смотрел на её спину, тонкую, прямую, напряжённую.

— Это другое, — сказала она. — Это не ненависть. Я не знаю, как назвать. Но это сильнее ненависти. Это сильнее страха. Это сильнее всего, что я чувствовала раньше. И мне страшно от этого. Потому что я не должна. Не должна чувствовать такое. К церберу. К зверю. К человеку с намордником на лице и шрамами под ним.

Она повернулась.

— И я презираю себя за это.

В комнате стало тихо. Дождь за окном усилился. Часы в холле пробили пять.

— Ты о ком? — спросил Герман.

Эля посмотрела на него.

— Ты знаешь о ком.

— Скажи.

— О тебе, — она произнесла это тихо, но без колебаний. Слово повисло в воздухе, короткое, острое, как лезвие. — Я чувствую это к тебе. И я презираю себя за это.

Герман смотрел на неё. Под намордником тяжело ходила челюсть. Он молчал долго. Потом сказал:

— Не презирай.

— Почему?

— Потому что ты не виновата. Никто не виноват в том, что чувствует.

— Это неправильно. Ты цербер. Я подопечная. Ты зверь. Я невеста другого. Это неправильно. Это запрещено. Это... — она запнулась. — Но я ничего не могу с собой поделать. Я пробовала. Пробовала не смотреть на тебя. Пробовала не думать о тебе. Пробовала ненавидеть по-настоящему. Не получается. Когда тебя нет, я думаю о тебе. Когда ты здесь, я думаю о тебе. Когда он трогает меня, я думаю о тебе. Ты везде. Ты заполнил всё. Мне не осталось места. Только ты.

Она отошла от окна. Подошла к нему. Остановилась в шаге.

— Я не могу забыть. Не могу перестать. Не могу сделать вид, что ничего нет. Есть. Оно есть. И я не знаю, что с этим делать.

— Ничего, — сказал он. — Ты ничего не делаешь. Я ничего не делаю. Мы просто есть. Этого достаточно.

— Недостаточно.

— Достаточно. Потому что если мы сделаем хоть шаг, нас убьют. Обоих. И тогда не будет ничего. Вообще ничего. А так есть хотя бы это. Ты и я. В одной комнате. Сейчас.

Эля смотрела на него. Слёзы текли по щекам, беззвучно, без всхлипов. Она не вытирала их. Они капали на ворот платья и оставляли тёмные пятна.

— Я устала бояться, — сказала она. — Устала прятаться. Устала молчать. Я хочу сказать. Хоть раз. Назвать вещи своими именами. Но не могу. Потому что если скажу, это станет реальным. А реальное опасно.

— Опасно, — согласился он. — Поэтому не говори.

— А ты? Ты бы сказал? Если бы не ошейник? Если бы не контракт? Если бы не страх, что тебя убьют? Ты бы назвал вещи своими именами?

Герман долго молчал. Затем поднял глаза и посмотрел на неё.

— Да. Я бы сказал. Но не здесь. Не сейчас. Сейчас я не могу. Я не имею права.

— Когда?

— Не знаю. Может быть, никогда. Может быть, когда-нибудь. Если мы выберемся.