Книга Летние каникулы с Боссами, страница 4 – Эмма Рейн

Максим качает головой, и я вижу, как у него на скулах ходят желваки при упоминании матери, которую мы потеряли пятнадцать лет назад — слишком рано, чтобы она успела защитить нас от отцовских амбиций хоть немного подольше.

— Не знаю, Гриш. Знаю только, что сейчас нам нужно ехать. Подальше от всего этого, хоть на месяц.

Я смотрю на брата искоса, замечая, как медленно, будто оттаивая после долгой заморозки, расслабляются его плечи с каждым километром, отделяющим нас от отцовского кабинета. И думаю о том, что за последний год я стал забывать, каково это — видеть Максима хоть немного живым, а не просто исполняющим обязанности идеального наследника.

— Ты хоть представляешь, — говорю я, чтобы разбавить гробовую тишину, — как дядя Толя отреагирует, когда мы явимся с чемоданами от Bottega и скажем, что мы у них поживём?

— Отреагирует нормально, — говорит Максим. — Он нам всегда рад.

Максим впервые за всю дорогу усмехается по-настоящему, так, что я вижу его совсем молодым, каким он был лет в двадцать, до того, как отец начал сажать его на все советы директоров подряд.

— Мне просто нужно, — говорит он тише, — чтобы месяц никто не решал за меня, на ком мне жениться.

Я киваю. Мне, честно говоря, нужно то же самое, только я привык шутить об этом, а не признавать вслух.

— За месяц без невест по расчёту, — говорю я, включая музыку погромче.

— За месяц, — соглашается Максим, и впервые за долгое время в машине становится легко.

Дорога петляет между полей, и где-то там, впереди, есть деревня, в которой нас никто не будет искать. За окном мелькают покосившиеся заборы, стога свежескошенного сена, редкие фигуры женщин с вёдрами у колодцев. С каждым километром внутри меня что-то понемногу распрямляется, будто всю жизнь я ходил, ссутулившись под невидимым грузом, а теперь наконец могу выпрямить спину во весь рост. Максим рядом со мной тоже как будто становится ниже ростом в плечах — расслабляется, впервые за много месяцев переставая держать ту самую генеральскую осанку, с которой он появляется на каждом совещании.

Я ещё не знаю, что там же, за три двора от дяди Толи, в эту самую секунду распаковывает чемодан девушка, из-за которой моя спокойная холостяцкая жизнь закончится навсегда. И ещё меньше я знаю, чем это лето закончится для нас троих.

Соня

Первое утро в деревне начинается с того, что меня будит петух. «Отдохнуть», как оказывается, в мамином понимании означает прополоть грядки, собрать клубнику и перебрать чердак, раз уж я дома. Я не спорю — есть что-то честное в том, чтобы устать не от совещаний, а от грядок.

Баба Уля, наблюдая, как я неумело пропалываю морковь, качает головой с видом человека, разочарованного во всём современном поколении.

— Ты гляди, руки-то беленькие какие, — вздыхает она. — Разучилась совсем.

— Бабуль, я тут не живу с восемнадцати лет.

— А раньше приезжала — хоть что-то помнила, — не сдаётся она, но всё же садится рядом на перевёрнутое ведро и, кряхтя, показывает мне заново, как правильно держать тяпку, будто мне не двадцать шесть, а шесть.

Утреннее солнце ещё не успело набрать полную летнюю ярость, воздух пахнет росой, укропом и чем-то сладковатым — кажется, зацвела липа за околицей. И я, сидя на корточках среди грядок, вдруг ощущаю такой прилив простого, безусловного счастья, что на глаза наворачиваются слёзы. Городская жизнь приучила меня к тому, что покой нужно заслужить — переработками, идеальными отчётами, безупречной пунктуальностью. А здесь, оказывается, достаточно просто сидеть в земле по локоть и слушать, как баба Уля бранит меня за неправильную осанку, чтобы почувствовать себя абсолютно, по-детски счастливой. Я и не подозревала, до чего же соскучилась по этому чувству — по праву быть просто собой, без должности, без отчётности, без необходимости держать лицо.