Книга Пристойное поведение, страница 56 – Кэти Андрес

— Никуда ты не поедешь.

Он отпускает мое запястье, но лишь для того, чтобы обхватить мое лицо обеими руками. Его большие, горячие ладони фиксируют мою голову. Кровь из его рассеченной брови снова начинает сочиться, стекая по виску, но он даже не обращает на это внимания.

— Неужели ты, белка, не видишь, что я жить без тебя не могу?

Его голос падает до хриплого, надломленного шепота, который пробирает до самых костей.

— Ты думаешь, я просто хотел тебя контролировать? Ты думаешь, мне просто нравилось быть главным? Да я с ума сходил от страха за тебя. Ты стала моим кислородом, Аня. Моим гребаным фундаментом. Четыре года… четыре года я возводил эти чертовы небоскребы, заливал бетон, подписывал контракты, а внутри меня была выжженная, мертвая пустыня. Потому что без тебя моя несущая конструкция рухнула к чертям собачьим.

Я стою, не в силах даже пошевелиться. Воздух застревает в горле колючим комом.

— Я люблю тебя.

Три слова. Простые, затертые до дыр миллионами людей, но сейчас они бьют меня наотмашь, как удар бетонной плиты.

— Слышишь меня, Смирнова? Я тебя люблю.

Он прижимается своим лбом к моему. Его дыхание обжигает мои губы.

— Я никогда никому этого не говорил. Ни разу в своей конченой жизни я не произносил этого вслух, потому что считал это слабостью. Но я люблю тебя так сильно, что готов сдохнуть, лишь бы ты просто была рядом. И я не отдам тебя никакому европейцу. Слышишь? Не отдам.

Мой мир просто останавливается.

За все годы, что мы были вместе, за все те разы, когда срывался ко мне, он ни разу не говорил о любви. Он доказывал это поступками, да, но эти слова…

Сейчас они звучат так пронзительно, так отчаянно и искренне, что вся моя выстроенная броня осыпается в прах. Мои губы приоткрываются. Я хочу что-то сказать. Хочу закричать, хочу ударить его снова или, наоборот, вцепиться в его плечи и разрыдаться, как маленькая девочка.

Не знаю, что ответить. В голове абсолютный, звенящий вакуум.

И в эту самую секунду, когда мое сердце готово разорваться от его признания, тишину разрезает тихий, слабый женский голос.

— Что ж вы так кричите…

Голос звучит надтреснуто, безжизненно, но он обладает эффектом разорвавшейся гранаты.

Марк мгновенно каменеет. Его руки на моем лице вздрагивают.

Я медленно, словно в страшном сне, поворачиваю голову в сторону коридора.

В арке кухни, держась тонкой, почти прозрачной рукой за дверной косяк, стоит она.

Мое сердце сжимается в ледяной, болезненный комок. Это не та ухоженная, глянцевая, красивая женщина что я помнила.

Передо мной стоит живой призрак.

На ней надет дорогой, но теперь висящий мешком кашемировый домашний костюм. Она похудела до такой степени, что сквозь ткань проступают острые углы костей. Кожа на ее лице приобрела серовато-желтый, пергаментный оттенок, а под глазами залегли глубокие, черные тени. Но самое страшное — это ее голова. Волос нет. Совсем. Череп туго повязан шелковой косынкой, из-под которой не выбивается ни единой пряди.

Анжелика.

Она смотрит на нас выцветшими, уставшими от бесконечной боли глазами. В них нет ни ревности, ни злости. Только глухое, медикаментозное равнодушие человека, который уже одной ногой стоит за гранью.

Реальность бьет меня под дых с такой силой, что я забываю, как дышать.

Все те слова Марка о метастазах, о том, как она выла от боли у него в соседней комнате… одно дело слышать это в порыве ссоры. И совершенно другое — увидеть этот кошмар своими глазами. Увидеть доказательство того, каким же чудовищным эгоистом и слепцом я была все эти годы.