Книга Измена. Я тебе отомщу, страница 59 – Анастасия Пырченкова

— Тишина! – рявкнул Александр.

Все заткнулись. Баба Люда только притихла, только глазами недобро сверкнула.

— Я сейчас вызову мастера, – продолжил муж, доставая телефон. – Вскроют быстро и без лишнего шума.

— А пока они едут? – подал голос дядя Коля. – У меня там вода уже по щиколотку!

— Перекройте стояк. Это первое, что стоило сделать, – коротко бросил Александр, уже набирая чей-то номер. – И составьте список ущерба. С фотографиями. Я всё оплачу.

Пока он говорил с кем-то по телефону – сухо, отрывисто, явно отдавая распоряжения, я стояла и смотрела на свою дверь. На дверь, за которой сейчас творилось нечто страшное. И чувствовала, как внутри меня что-то умирает.

Ребята Александра приехали быстро. Минут через двадцать. Двое крепких парней в рабочих комбинезонах, с чемоданчиками инструментов. Поздоровались с шефом коротко, кивнули мне и молча принялись за работу.

Соседи не расходились. Стояли стеной, буравили взглядами и перешёптывались. Баба Люда периодически выдавала очередную порцию злостных ядовитых комментариев, но уже тише, поглядывая на Александра.

— А девка-то вон какая бледная вся, – в какой-то момент услышала я шёпот тёти Зины. – Небось, и не знала ничего. А эти… охламоньё. Надо же так людей уничтожить. Я ж помню, как она за эту квартиру тряслась. Родительскую память берегла.

Я зажмурилась. Не помогло.

Последний замок поддался с мерзким скрежетом. Дверь распахнулась.

И первое, что ударило в нос – смрад.

Запах перегара, табачного дыма, пота, дешёвых духов и ещё чего-то кислого, тошнотворного, от чего у меня желудок моментально скрутило. Баба Люда тоже попятилась, зажав нос.

— Матерь божья… – выдохнула она. – Да тут же дышать нечем!

А я шагнула внутрь.

И замерла.

Это была не моя квартира. Не та, в которой я выросла, в которой пахло мамиными пирогами и папиным одеколоном, в которой каждая вещь дышала своей историей.

Это был притон. Грязный, вонючий, чужой.

Я медленно шла по коридору, и каждый шаг отдавался в груди тупой болью.

Стены. Мои светлые, нежно-фисташковые стены, которые мы с мамой когда-то красили вместе – теперь были исполосованы чем-то острым. Глубокие борозды, царапины, дыры. Местами обои висели клочьями, местами на них красовались надписи, от которых у меня потемнело в глазах.

Пол. Дорогой паркет, который папа укладывал своими руками, когда я была ещё маленькой. Я помню, как сидела в углу и смотрела, как он ловко стучит молотком, укладывая дощечку за дощечкой. Теперь паркет вздулся от воды. Вздулся и потрескался. В некоторых местах доски и вовсе вырваны, валялись кусками, перепачканные чем-то липким.

Из кухни и ванной больше не хлестала вода. Но до того как общедомовой стояк перекрыли, по мокрым пятнам было превосходно видно, как вода прежде била фонтаном прямо в стены, в потолок, заливая всё вокруг. Вся эта грязь накладывалась на грохот музыки.

Я заставила себя идти дальше. В гостиную.

Здесь было ещё хуже.

Диван, на котором мы с мамой когда-то смотрели фильмы, обнимались и ели мороженое по выходным, будто вспарывали ножом. Из дыр торчал поролон, валялся на полу кусками. Журнальный столик разбит вдребезги. Стеклянные осколки усыпали всё вокруг, хрустели под ногами. Книги, мои любимые книги, которые собирал ещё папа – растерзанные, с вырванными страницами, валялись вперемешку с окурками и пустыми бутылками.